Первые леди Рима полностью

После смерти сестры Домны недавно овдовевшая Юлия Меса, чья семья двадцать пять лет пользовалась положением привилегированных гостей императорского дворца, была выставлена на улицу. Это семейство включало двух дочерей, Юлию Соэмию и Юлию Мамею, и двух внуков-подростков: сына Соэмии Авита и сына Маммеи Бассиана. В римском императорском наследовании не было прецедента перехода власти к отпрыску сестры императрицы, поэтому у Макрина не было очевидной причины бояться вызова от этих сирийских мальчиков. Но Макрин с трудом содержал римскую армию, которая при транжире Каракалле привыкла к высокому жалованью, и его разозленные солдаты начали искать новый источник доходов.[776]

Кому первому пришла эта идея, неясно. И Геродиан, и «История Августы» заявляют, что это была сама Меса — достаточно богатая, чтобы предложить легионам финансовый стимул, чтобы убрать Макрина. Дион Кассий это отрицает, заявляя, что все придумали эмесские друзья семьи по имени Евтихиан и Ганнис. В любом случае в мае 218 года, через год после начала правления Макрина, был приведен в действие дерзкий план объявить императором сына Соэмии Авита. 14-летний Авит был представлен легионам, стоящим возле Эмесы. Они приветствовали мальчика как истинного наследника Каракаллы — без сомнения, соблазненные обещанием хорошей награды за изменение своей присяги Макрину.[777]

В ответ Макрин объявил войну Авиту и его кузену Бассиану, «а также их матерям и их бабушке». Последовал месяц сражений, в ходе которых родилась легенда, что Меса и Соэмия предотвратили поражение своей армии, выскочив из колесниц и умолив мужчин удерживать позиции. 8 июня Макрин был разбит при Антиохии и впоследствии убит, его портреты приговорили к уничтожению. Династия Севера, или, вероятно, следует сказать династия из Эмесы, снова оказалась на коне.[778]

Авит, более известный как Элагабал[779] — по культу, который создал он и его семья, — правил пять лет. Его эпоха как императора была примечательна удивительной общественной ролью, которую играли в его администрации мать и бабушка. (Ни одна из его трех жен не получила такой возможности.) Каждая удостоилась титула Августы — это единственные известные нам женщины, которых приглашали посещать заседания Сената. Предположительно, был создан особый «Женский Сенат», чьи заседания на холме Квиринал возглавляла Соэмия.[780]

Однако этот предполагаемый женский сенат вовсе не был каким-то революционным явлением. Его смысл в основном заключался в создании педантичного списка женского этикета — например, кто имеет право украшать золотом или драгоценными камнями туфли, кого могут носить в носилках и из какого материала они могут быть сделаны и кто должен первым целовать во время социальных приветствий.

Древняя литературная традиция не интересовалась приукрашиванием тела; Эразм, например, в своем трактате 1529 года «Senatulus» («Маленький Сенат»), одной из немногих работ Средневековья и Возрождения, посвященных Элагабалу и «Женскому Сенату» Соэмии, высмеивал то, что он считал чрезмерной вычурностью в стандартах одежды.[781] Подобно предыдущим римским первым леди, репутация Соэмии и Месы лучше понимается при рассмотрении ее отражения на их императоре. Когда анонимный автор «Истории Августы» писал, что Элагабал находился «целиком под контролем своей матери [Соэмии] и на деле не вел никаких общественных дел без ее согласия, хотя она жила как проститутка и практиковала все способы распутства во дворце», то такой портрет был оскорблением в первую очередь Элагабала, чье правление соперничало с правлением Нерона и Коммода репутацией одного из самых распущенных императоров в римской истории.[782] На высшие посты назначались дворцовые слуги — погонщики мулов, повара и слесаря. Новый император содержал гарем из мужчин и женщин, требуя, чтобы они депилировали лицо и лобок. Наконец, самым серьезным обвинением против Элагабала стала его попытка ввести культ его одноименного эмесского бога Элагабала в качестве главного божества римского пантеона.

Его одежда также бросала вызов римскому обществу. Перед тем как он впервые появился в Риме, его бабушка Меса пыталась предупредить внука, что пурпурное одеяние и золотые жреческие украшения будут негативно восприняты публикой, которая, несмотря на приток в элиту выходцев с Востока, все еще была склонна рассматривать иностранные традиции как «бабские». Но Элагабал не обратил на предупреждения никакого внимания.[783]