Первые леди Рима полностью

Учитывая, что ее изображали столь важной фигурой в жизни Августа, реальные личные отношения Ливии с мужем, естественно, интересуют историков. Но только с учетом крайне противоречивых свидетельств биографов императора их нелегко понять. Как мы видели, брак в высшем римском обществе организовывался по типично прагматическим, а не по романтическим мотивам. Тем не менее любовь в браке проявлялась в похоронных эпитафиях и, что более убедительно, в опубликованных письмах, где, несмотря на все риторические формальности, видны проблески привязанности, близких, даже страстных отношений между парами и глубокого горя после смерти одного из супругов.[153]

Брак Августа и Ливии, каковы бы ни были его истоки, стал одним из самых продолжительных из всех, зафиксированных в римской истории, — он длился более пятидесяти лет. Понятно, что он рекламировался в публичном искусстве и льстивой литературе того времени как модель супружеского согласия. Однако некоторые литературные источники предполагают, что Август пользовался своими заморскими поездками в качестве прикрытия для свиданий с женой своего друга и советника Мецената, маскируя эту связь нападками на Антония и упрекая своего врага в лицемерии за его связь с Клеопатрой.

Один римский историк пишет об Августе, что Ливия была «женщиной, которую он действительно любил до самой смерти», но далее сообщает, что к старости сама Ливия поощряла мужа к адюльтеру, поставляя ему девственниц, к лишению девственности которых он имел страсть.[154] Эта мерзкая сплетня вдохновила выход в 1787 году порнографического справочника, составленного светским авантюристом с псевдонимом барон д’Ханкарвилль[155] — «Monumens du culte secret des dames romaines», в котором среди прочих была изображена римская камея с голой Ливией во время сексуального акта с Августом, с надписью: «Услуги этой дамы мужу были незаурядными. Не удовлетворяясь поиском повсюду прекрасных девушек, чтобы развлечь его, она также не отказывалась использовать свою прекрасную ручку для удовлетворения и умасливания императора».[156]

Говорят, что к концу жизни Ливия так ответила человеку, спросившему, как она приобрела такое влияние на Октавиана: «…тем, что была скрупулезно чистой сама, радостно исполняя что угодно, лишь бы угодить ему, не вмешиваясь ни в какие его дела и, в особенности, делая вид, что не слышу и не замечаю фавориток, которые становились объектами его страсти».[157] Можем ли мы верить этим словам или же ее длинным поучениям, как поступить с заговором Корнелия Цинны, якобы напрямую сошедшим с ее губ, останется вопросами без ответов. Но для образца деловой жены политика, каковой она определенно была, это заявление выглядит абсолютно реальным и уместным. Оно завоевало ей аплодисменты подданных, которые назвали ее достойной наследницей женщин римского «золотого века», и породило рассказ, будто однажды она вмешалась, чтобы спасти жизни нескольким мужчинам, которых должны были казнить за то, что случайно попались ей на глаза в голом виде; как объяснила она, для столь чистой женщины, как она, голые мужчины ничем не отличаются от статуй.[158]

Но, похоже, не все обожали Ливию в роли супруги и наперсницы императора. «У меня есть своя доля во власти», — предположительно заявила она в разговоре с Августом о заговоре Цинны. Это было весьма подстрекательское мнение.[159]

Как минимум один источник информации о сложностях в браке Ливии и Августа нельзя замаскировать никаким количеством тумана. Хотя оба они имели детей от предыдущих супругов, сам союз Ливии и Августа остался бездетным, несмотря на «заветнейшее желание» императора, как писал Светоний, — причем желание это было взаимным. Их ребенок, родившийся недоношенным, не выжил; повторяя Плиния Старшего, их союз был одним из тех редких браков, который имел «определенную физическую несовместимость», позволяя им производить детей с другими, но не друг с другом.[160] Бездетность пары была несчастьем, над которым насмехалась Клеопатра во время войны слов перед мысом Акций, и, хотя это может звучать несправедливым уколом, бездетность Ливии и Августа имела серьезные и далеко идущие последствия и для династии Юлиев-Клавдиев, и для принципов будущего имперского наследования.[161]