Воспалённые ячменями веки его потемнели до гранатовой красноты, он стал быстро и туго растирать руки, сжимая их поочерёдно в кулаки — то правую, то левую, как будто с нетерпением готовясь к рукопашной и удерживая себя из последней силы. Солдат тоже крикнул, вращая выкаченные безумные глаза:
— Ты что визжишь? Кто я тебе, что ты на меня визжишь?
— Брось, Ипатка, брось! — опять потянул его за рукав пожилой солдат.
— Нет, врёшь! — расходился Ипат. — На-ка, держи! — Он ткнул ему в руки свою пузатую суму и тотчас схватил за локоть охранника: — Веди, товарищ, к начальству, веди всех! Там разберутся.
— Проверь их обоих! — снова раздался бас.
Толпа уже гудела, перехватив и раздувая спор, — каждый сыпал в одну кучу всякого жита по лопате. Охранник отмахивался — ему хотелось, чтобы все разошлись по местам, — но солдат понукал его, и народ шумел. Внезапно пронёсся грудной женский голос:
— Саша, сейчас! Я с тобой! Не ходи один!
Анастасия Германовна расталкивала людей, пробираясь к Пастухову. Он разглядел её через головы. Бледный, затвердевшими, точно на холоде, губами он бросил ей небрежно ласково:
— Ничего не случится. Глупости. Ступай к Алёше.
Он обернулся к охраннику:
— Идёмте, — и пошёл первым, так решительно, что народ расступился.
В пустой узенькой комнате, около застеклённой двери, за которой виднелась платформа, сидел человек в штанах галифе и читал брошюрку. Он поглядел на вошедших, заложил страницу обгорелой спичкой, расставил ноги.
— Кто такие? — не спеша спросил он охранника.
— Шумят.
— Они вот, товарищ, желают на Балашов, — молодецки сказал Ипат, указывая отогнутым большим пальцем на Пастухова и затем поворачивая палец на Дибича, — а вот будто из германского плена берет их под защиту. Народ сомневается.
— Вы что же — народ? — спросил товарищ.
— Народ, — серьёзно ответил солдат. — Прежде Томского полка, третьего батальона, двенадцатой роты ефрейтор Ипат Ипатьев. В Красной Армии добровольно. Был в боях. Отпущен по ранению.
— Куда ранен?
Ипат поднял взор на потолок, выпятив шарами голубоватые белки, и, так же как показывал на Пастухова, крючковатым большим пальцем ткнул себе в левый глаз:
— Осколочек угодил под самый под зрачок, отчего произошла потеря зрения на полный глаз. Вот это место, вроде крохотного опилочка.
— Ну, выйди, если понадобишься, позову, — сказал товарищ.
Шагнув к столу с постеленной на нём общипанной по краям газетой в кляксах и писарских задумчивых росчерках, он вытянул из кармана галифе большой, как наволочка, атласный кисет, раскатал его, отщипнул кусочек газеты на столе и принялся медленно скручивать цигарку.
— Запалок нет? — спросил он охранника.
— Спалил все как есть.
Пастухов зажёг спичку. В её свете строго кольнул исподлобья пожелтевший взгляд товарища и потух вместе с огнём.
— Документы.
Пастухов достал бумажник. Дыша тягучим дымом на развёрнутую важную бумагу, товарищ внимательно читал. Народный комиссар по просвещению удостоверял, что известный писатель-драматург Пастухов отправляется с семьёй на родину своей жены, в Балашовский уезд, и обращался ко всем учреждениям и местным властям с просьбой оказывать ему в пути всяческое содействие.
— Закурить не угостите? — попросил охранник.
— Что там у них вышло? — не отрываясь от чтения, проговорил товарищ и подвинул кисет.
— Требовают от начальника посадки. А сказано, посадки не будет.
Товарищ сложил бумагу, не торопясь глянул на Пастухова:
— Начальник станции не бог.
— А кто же бог? — чуть улыбнулся Пастухов.
— Бог нынче отменённый, — с удовольствием протянул охранник, подцепив добрую щепоть махорки.
— Вы зачем же хотите в Балашов?
— От голода. В Петербурге голод.
Минута прошла в молчании. Охранник долго прикуривал, высыпая на стол мелкую крошку огня из цигарки товарища, который думал, поглаживая себя за ухом. Пастухов и Дибич ждали покорно. Охранник, спрятанный клубами дыма, как станционное депо, сказал:
— Норовят к хлебу поближе. Задушат деревню. Едоки, едоки. Тот в шляпе, энтот под зонтиком, а пашет один мужик.
— Тоже — в Балашов? — спросил товарищ у Дибича.
— Я — в Хвалынск.
— Чего же вы вступились?
— Из сочувствия. Я скоро месяц из плена, а все не доберусь до дому. Не сладко греть своими боками полы на вокзалах.
Он подал документ, в штемпелях и закорючках. Товарищ повертел бумагу, изучая иероглифы, скучно вернул её, оборотился к Пастухову:
— Так что же вы хотите?
— Отправьте меня, к чёртовой бабушке, с эшелоном, — отчаянно махнул рукой Пастухов, чувствуя, что наступил момент требовать. — Я сам-третей с семьёй. Да старуха, воспитательница сына. Пихните нас куда-нибудь в тамбур.
— Попробуем, — усмехнулся товарищ.
Он аккуратно спрятал кисет и брошюрку в бездонный карман галифе и качнул головой на дверь.
Пастухов вышел за ним на платформу.
