— Полки ты пока возьми из учительской, они там лишние, я достану для учительской шкаф, как только проведу смету.
Вера Никандровна незадолго была назначена заведующей школой и слегка упивалась своей распорядительностью. Даже в дискуссиях о перестройке преподавания она чаще чем нужно произносила слова — смета, штаты, перерасход, отодвинувшие привычный её лексикон — программа, расписание, часы.
Полка из учительской не понравилась Кириллу. Она была узка и так запачкана чернилами и старыми керосиновыми разводами, что он раздумал было её брать. Но в учительской обнаружился склад исписанных школьных тетрадок, пущенных на растопку, и обложки их с внутренней стороны не выцвели, были чисты. Этими синими обложками решено было обить полку. Попробовали — получалось очень неплохо. Полку, разумеется, пришлось поставить пока вдоль стены: нелепо было бы ткнуть её поперёк, хотя Кирилл сначала примерил — как выйдет, когда полок будет много, — и выходило тоже очень хорошо.
Вера Никандровна распрямляла столовым ножом проволочки, которыми были сшиты тетради, аккуратно снимала обложки, а Кирилл облекал в них полку, жёстким пальцем проглаживая бумагу на рантах досок.
— Да, я хотел тебе сказать, что смотрел сегодня квартиру, которую мне подыскали.
— Что же ты молчишь? Где это?
— Удобное место. Недалеко от Верхнего базара. В доме Шубникова, знаешь?
Вера Никандровна чуть-чуть охнула, но тотчас перехватила вздох, и Кирилл, не обернувшись, спросил:
— Ты что?
— Укололась, — сказала она, — наколола палец на проволочку.
— Ты осторожнее. Знаешь, эти гвоздики да проволочки…
— А ты смотри не занозись, — сказала она, быстро закладывая за уши спустившиеся волосы.
— У нас в полковом комитете был случай, — сказал Кирилл. — Пришли в одну деревню, в Полесье. Солдаты увидели на каком-то дворе самовар. Давно не попадалось самовара, — давай чай пить. Стал один паренёк лучину щепать — вкатил себе в ладонь щепку. Посмеялись. А через два дня свезли его в околоток: антонов огонь. Всю войну прошёл, в каких только столпотворениях не был, а тут — на старушечьем деле!
— Умер?
— Нет. Отрезали руку. Славный был парень. Член комитета.
— Вот видишь, — сказала мать.
— Чего же — видишь? Это ты палец наколола, я для тебя рассказываю.
— И большая квартира? — спросила погодя мать.
— Купеческая. Хоть на велосипеде катайся.
— Зачем тебе такая?
— Если бы ты со мной переехала…
— Да если бы можно…
— Я понимаю. Я думаю — займу две комнаты, там есть с отдельным ходом.
Они не глядели друг на друга, занятые своей нетрудной работой. Кирилл приноровился ловко прибивать бумагу к доскам полок снизу — сверху она должна была держаться книгами.
— Не знаю, будет ли тебе там хорошо, — сказала Вера Никандровна.
— На квартире? А почему? Мне ведь не надо ничего особенного.
— Я знаю, — сказала она тише и оглянулась на сына. — Но в этом доме есть нечто особенное.
— Привидения?
— Да, может быть, — ответила она, стараясь усмехнуться.
— Если бы с купцом что-нибудь приключилось недоброе, я ещё понимаю. А то — ничего чрезвычайного. Выселили, дом муниципализировали — и все. Мне говорили, он даже где-то у нас на службе. Откуда же взяться привидениям?
Он с улыбкой обернулся на мать и вдруг понял, что она не шутит: все в ней затруднилось — от движений поникших рук и медлительной жизни лица до дыхания. Она повела на него взглядом и увидела, что он ждёт.
— За Шубниковым была замужем Лиза, — сказала она.
Смуглость его сделалась как будто темнее, в ней появился зеленовато-оливковый оттенок, он не двигался.
— Ты не спрашивал, поэтому я не говорила, — словно устраняя его упрёк, добавила Вера Никандровна.
Он отвернулся, провёл тяжеловесно кулаками вдоль полки в обе стороны и так, с раздвинутыми руками, постоял молча.
— У меня вся бумага. Ты отстала, — сказал он.
Она подала ему несколько обложек, он начал обивать нижнюю полку нагнувшись и скрывая лицо. Вдруг он с коротким присвистом втянул сквозь зубы воздух и распрямился.
— Что, и правда заноза? Покажи! — шагнула к нему Вера Никандровна.
— Пустяки, — буркнул он, прикусывая зубами кончик пальца и потом широко размахивая рукой, так, что мать не могла приблизиться.
Он бросил работать и, отойдя к окну, открыл его. Вдалеке звонил трамвай, и угрожающее гудение мотора взбиралось выше и выше, переходя в нетерпеливое вытьё и сразу оборвавшись. Обиженное коровье мычание откликнулось трамваю. Стадо начало появляться из-за поворота улицы. Закат уже покрасил тесовые домики, они стали картинными. Пыль вышла над скотом из-за угла, будто коровы несли её — насквозь зарозовевшую от солнца — на своих рогах.
— Ты говоришь — была, — произнёс Кирилл в окно и, не получая ответа, досказал громче: — Была за ним, а теперь?
— Она ушла от него во время войны, — ответила Вера Никандровна.
Он опять умолк и долго смотрел на слободку — как её домишки сменяли беззаботную розоватость на всполошную красноту и как этот заревный свет, ещё горя огнём, уже притушивал все вокруг золистой тенью крадущегося вечера. Довольнее и в то же время просительнее мычал скот, расходясь по воротам и калиткам. Потом все стихло.
