— Александр Владимирович! Извините, пожалуйста, извините! Но послушайте. Приходит этот товарищ, осматривает квартиру и объявляет, что она будет занята военным комиссариатом. Прекрасно, прекрасно! Военным властям нужны помещения. Ну-с, а вы с семьёй? Ваш маленький Алёша? А я со своей библиотекой? А коммунальный отдел Совета, чьей собственностью является весь этот дом? Гражданина военного все это не интересует. Его интересует война.
— Виноват, — перебил человек, которого интересовала война.
Заложив большой палец за портупею, он на секунду прикрыл глаза, будто собираясь с терпением и призывая внять доводам разума. Момент этот Александр Владимирович счёл удобным, чтобы, кивнув, назвать свою фамилию с внушительной размеренностью, давно установленной им для тех случаев, когда он рассчитывал произвести впечатление. Военный стукнул каблуками и взял под козырёк — под свой импозантный козырёк и на свой удивительно особливый лад: собрав пальцы в горсть, он раскинул её и вытянул в лодочку у самого виска, словно погладив выбившуюся из-под околыша кудряшку.
— Зубинский, для поручений городского военкома, — сказал он совсем не тем голосом, каким только что перебранивался, и не без приятности. — Разрешите объяснить. Военный комиссар полагает занять верхний этаж дома под одно из своих учреждений. Гражданин Дорогомилов напрасно волнуется…
— Напрасно! — выкрикнул Арсений Романович и загремел манжетами.
— Совершенно напрасно, потому что ему, по закону, будет предоставлена, возможно, тут же, внизу, комната.
— Комната! Благодарю покорно! А библиотека, библиотека?!
— Относительно библиотеки лично я полагаю, что в случае её ценности…
— Кто установит её ценность? Вы? Вы? Вы? — исступлённо закричал Дорогомилов.
— В случае ценности, — продолжал Зубинский, слегка играя своим спокойствием, — она подлежит передаче в общественный фонд, в случае же малоценности…
— Малоценности! — почти передразнил Арсений Романович.
— В этом случае она, конечно, останется за её владельцем.
— Но помещение для книг, помещение! — требовательно возгласил владелец.
— Если недостанет помещения, тогда о книгах позаботится отдел утилизации губсовнархоза.
Дорогомилов качнулся к стене и произнёс неожиданно тихо:
— Вы слышали, Александр Владимирович?
— Да, — отозвался Пастухов, усмехаясь Зубинскому, — вы зашли, кажется, чересчур далеко.
— Я отвечаю на вопросы. Это моё мнение, не больше.
— Какое же у вас мнение обо мне с семьёй?
— Вот гражданин Дорогомилов требует, чтобы мы заручились ордером коммунхоза. Почему же он поселил у себя без всякого ордера вас, гражданин Пастухов?
Все молчали. Зубинский вежливо и с интересом наблюдал, как обескураженно мигает Александр Владимирович, как приглаживает волосы Дорогомилов, как помалкивает человек с замкнутыми устами, и наконец медленно перевёл взор на Анастасию Германовну, безмолвно следившую за сценой из комнаты.
— Иными словами, гражданина Пастухова с семьёй вы просто выкинете на улицу, да? — вдруг спросила она мягко и с улыбкой, которая могла показаться и очаровательной и вызывающей, так что Зубинский, поколебавшись, ответил уклончиво:
— О, с таким именем, как ваше, вряд ли можно остаться под открытым небом.
— Это сказано, пожалуй, по-светски, — все так же улыбаясь, проговорила Ася, — но правда, Саша, мы предпочли бы галантности приличный номер в гостинице?
— Я предпочёл бы, чтобы нас не трогали, — мрачно сказал Пастухов.
Зубинский приподнял плечи в знак того, что он отлично понимает, как все это неприятно, но он — человек службы и выполняет долг.
— Я надеюсь, вы поможете со своей стороны гражданам Пастуховым, — обратился он к своему спутнику, который, ещё помолчав, с сожалением разжал рот и, будто преодолевая головную боль, выдохнул одно слово:
— Оформим.
— Простите, а вы кто? — сострадательно полюбопытствовала Ася.
— Представитель жилищного отдела, — горько сказал молчаливый человек.
— Ах, такого типа! — вскрикнул оживший Арсений Романович. — Позвольте! Жилищному отделу известны все эти намерения? И вы не проронили ни звука?! Я сейчас же иду вместе с вами и делаю заявление. Официально! Официально!
Ни на кого не взглянув, представитель жилищного отдела вразвалочку направился к лестнице. Зубинский козырнул на свой изысканный манер Анастасии Германовне, изгибом корпуса показывая, что приветствие относится и к Пастухову — побольше, и к Дорогомилову — самую малость, быстро шагнул к выходу, и слышно было, как он молодцевато забарабанил подошвами по деревянным ступеням.
Арсений Романович сложил руки, закрывая ладонями грудь, и низко поклонился Анастасии Германовне:
— Извините мне этот мой вид (он громыхнул манжетами) и эти мои ужасные вопли! Ужасные, ужасные, как на базаре!
Он устремился в темноту коридора с лёгкостью необычайной.
Оставшись с женой, Пастухов подошёл к окну. В тишине раздавалось каждую минуту возобновляемое постукивание его ногтей по стеклу. Вдруг он засмеялся, вспомнив любительницу музыки в общежитии.
— Ты что? — спросила Ася.
