— Нет, я принадлежу к тем, кто хочет понять её, чтобы делать новую Россию. В отличие от тех, кто хочет понять её, чтобы сохранить старой.
— Вряд ли следует огулом отвергнуть все старое. Так, как думаю я, думают многие. Я не один.
— Знаю, что вы не один, — мгновенно усмехнулся Кирилл. — По данным на прошлый месяц, таких, как вы, двести тысяч. Сейчас наберётся и больше.
— По каким это… данным?
— Центральной комиссии по борьбе с дезертирством. (Извеков прикрыл рукой расплывшуюся улыбку.) Впрочем — может, гораздо меньше. Комиссия, поди, раздувает цифры, чтобы похвастать — ловим, мол, с успехом, не дремлем…
Пастухов повременил, как будто подчёркивая, что даже не находит, как ответить, но вдруг деловым тоном, с виду совершенно отклоняющим шутливость, высказал мнение, которое ещё больше развеселило Извекова:
— Вы — большевик? В таком случае последнее решение вашей партии обязывает вас к работе с… товарищами дезертирами. Если не ошибаюсь.
— Замечание, как говорится, не лишено… — поискал слово Извеков и не нашёл и рассмеялся.
В смехе его было, пожалуй, не так много весёлости, как вызова, и Пастухов решил, что не всякая шутка хороша. Он представительно поднялся, не спеша одёрнул на себе пиджак.
— Дезертир тот, кто нарушает присягу. Я присяги не давал.
Кирилл тоже встал. Сдвинув прямые свои брови, он секунду мерил сощуренными глазами Пастухова с головы до ног.
— Когда городу угрожает наводнение, жители выходят строить дамбу, не давая никакой присяги… И кто не вышел, кто спрятался, тот дезертир.
Пастухов достал платок, утёр губы, в высшей степени деликатно поинтересовался:
— Вы пообедали?
— Да, — ответил Извеков. — Пойдёмте в кабинет.
Там он остановился около своего места за столом, давая понять, что хотел бы скорее кончить с делом.
— Не знаю, угодно ли вам будет пойти мне навстречу после нашего философского разговора, — проговорил Пастухов натянутыми губами. — Я с семьёй очутился на улице. Квартиру, в которой мы жили, занимает городской военком под какое-то своё учреждение. Это квартира Дорогомилова. Вы слышали о таком? Его, между прочим, тоже выселяют, вместе с нами.
— Дорогомилова?
— Да. Мы должны выехать из квартиры завтра. Куда? Я не знаю. Я прошу либо остановить выселение, либо предоставить мне какое-нибудь жильё.
Тогда произошёл разговор, который поистине не нуждался ни в каких философских предпосылках. Так как дом занимали военные власти, Извеков не мог приостановить выселения. Что же до жилья, то с помещениями в городе было из рук вон плохо, и Пастухову оставалось устраиваться частным образом. Сделать это в двадцать четыре часа было, очевидно, невозможно, но Извеков не видел иного выхода.
— Простите… — обиженно сказал Пастухов, — но в каком положении окажется Совет, если горожане увидят завтра мою семью на узлах и чемоданах, как цыган, под открытым небом?
— Этого не может быть. Жилищный отдел обязан дать помещение, хотя бы временное.
— Где-нибудь в бараке? — спросил Пастухов, легонько кланяясь, как бы в благодарность за утвердительный ответ, который он предвосхищал.
— Возможно, — бесчувственно сказал Извеков. — Во всяком случае, мы не будем проводить дополнительную муниципализацию домов, чтобы устроить вас в квартире.
Пастухов стоял, точно памятник самому себе — с опущенными руками, неподвижный и будто покрупневший. Вдруг сорвавшимся неверным голосом он выговорил, шумно вздохнув:
— Вы меня толкаете… бог знает на что!
— Мне не интересно, на что я вас толкаю, — быстро ответил Извеков. — Вы старше меня, у вас на плечах своя голова… Что такое? — спросил он тут же у вошедшей стриженой барышни.
— Вас ждут на заседание.
— Да, я кончил. Сейчас иду.
— Будьте здоровы, — негромко сказал Пастухов и коротким шагом пошёл из комнаты, не подав руки.
Как только затворилась за ним дверь, Кирилл велел вызвать к телефону военного комиссара. Пока барышня вертела ручку аппарата, постукивала рычажком, читала наставления центральной станции, он успел несколько раз пробежать по кабинету из конца в конец. Потом он сам вступил в бой с телефонисткой, добился соединения и сказал военкому:
— Мне тут на тебя жалуются, что ты выселяешь из квартиры одного гражданина… Да, есть такой гражданин… Арсений Романыч Дорогомилов. Можешь узнать о нем у Рагозина, если хочешь… Как первый раз слышишь? Выбрасывают человека на улицу, а тебе неизвестно?.. Что ты меня спрашиваешь? Я должен тебя спросить — кто приходил. Приходили выселять от твоего имени… Как так — не нуждаешься в помещении? Странно. Разберись, пожалуйста… Ясно, что есть дела поважнее. Думаешь — у меня нет?.. Распутай, прошу тебя, а то нехорошо получается. И позвони мне.
