Он развернул карту Волги, и тотчас с удивительной живостью увидел, как Аночка клонилась над этой картой, следя за его пальцем, и как он старался привлечь её внимание к действиям на юге, чтобы она не подняла голову на север. Теперь он подогнул южную половину вниз.
Но начали не с карты. Дибич рассказал, чем была в действительности рота, аттестованная, как «может, и не плохая». Красноармейцы не закончили даже ускоренной подготовки, старых солдат среди добровольцев числилось меньше половины, люди нуждались в одежде, сапогах, винтовок не хватало. Стали составлять списки потребного оружия, снаряжения, обмундирования, провианта. Когда подсчитали, сколько времени нужно на сборы, и выяснилось, что не меньше трех суток, Кирилл сказал:
— Плохо у нас получается. Мы должны это дело сократить вдвое.
— То есть как?
— А так, чтобы послезавтра на рассвете выступить.
— Я готов хоть сейчас выступить, да с чем? Палок в лесу нарезать — и то время надо. А тут придётся каждую щель по цейхгаузам облазить.
— Придётся проворнее лазить.
— И так мы с вами чуть не на минуты все рассчитали.
— Пересчитаем на секунды.
— Легко сказать. Я не первую роту сколачиваю.
— Наша рота особого назначения.
— Тем основательнее её надо снабдить.
Кирилл посмотрел на Дибича тяжёлым взглядом из-под осевших на переносье бровей.
— Вот что, Василий Данилович. Условимся, что бой уже начался. А в бою ведь у нас разногласий не будет, правда?
— Тут не разногласия, а простая арифметика.
— Значит, простая непригодна. Пересчитаем по арифметике особого назначения. Я беру на себя самое трудное. Что, по-вашему, труднее всего получить?
— Два пулемёта нужно? Связь нужна? А попробуйте раздобыть провод.
— Хорошо. Попробую. Связь будет за мной. Срежу, на худой конец, вот этот аппарат, — сказал Кирилл, вдруг зачем-то стукнув ладонью по телефону.
— Один аппарат — ещё не связь, — возразил Дибич.
— Найдём сколько надо. Дальше что?
Они перебрали и перечеркали свои списки, разделили между собой намеченную работу и взялись за карту.
Роте предстояло идти по большаку на Вольск и оттуда на Хвалынск. Это составляло двести двадцать вёрст. Дибич клал на весь марш пятеро суток, с привалами и ночлегами. На хорошем пароходе передвижение отняло бы день. Но все суда были брошены на южную операцию и пароход мог подвернуться только случайно. Поэтому Извеков предложил следовать на Вольск поездом (что больше чем удваивало путь до этого города, но сокращало время), а остаток дороги до Хвалынска — маршем. Такой комбинированный переход занял бы трое суток.
— Если не подведёт чугунка, — сказал Дибич. — Пары-то разводят дровишками.
— Нарубим, — сказал Извеков.
— И если Миронов не двинет от Пензы на юг и не перережет железную дорогу где-нибудь под Петровском.
— А для чего нас посылают? Будем драться там, где встретим противника.
— Нас посылают в Хвалынск. В Петровск пошлют других. Мы обязаны выполнить свою часть задачи.
— Задача в том, чтобы переломать врагу ноги, а на какой станции мы их переломаем — не существенно.
— Напрасно так думать. Большая разница — кто кому навяжет бой, кто выберет время и место боя. Мы имеем дело с конницей. И она уже выступила. А мы будем готовы к маршу только на третьи сутки. Нас легко предупредить.
— Не на третьи, — поправил Кирилл, — а через полтора суток. И у нас больше шансов не быть предупреждёнными, а предупредить самим, если мы перебросим роту по железной дороге.
— У меня нет возражений. Все равно неизвестно, что будет через трое или двое суток, — проговорил Дибич очень тихо и замолчал.
Неожиданно он побледнел и сказал с волнением:
— Вы начали о разногласиях. Давайте договоримся сразу. Вы мне доверяете или нет? Если нет, то не теряйте времени — вам нужен другой командир.
— Я вам доверяю, — спокойно ответил Кирилл.
— Вполне?
— Вполне.
— Благодарю. Тогда ещё вопрос. Кто из нас будет командовать?
— Вы.
— Я хочу знать — не кто будет поднимать цепь в атаку, а кто будет определять тактику боя, я или вы?
— Мы вместе.
— Это значит, что я обязан присоединяться к тому, как вы решите, да?
— Нет. Это значит, что мы оба будем вникать в убеждения друг друга и находить согласие. Притом я потребую к себе такого же полного доверия, какого вы требуете к себе.
— А в случае расхождений?
Дибич глядел на Кирилла разожжёнными нетерпением глазами, все ещё бледный, и Кирилл вспомнил, каким увидел его в этом кабинете первый раз — больного, измотанного судьбой и противящегося ей изо всех своих остаточных сил.
— Вы в Красной Армии, — ответил он, — устав её не тайна. Но вряд ли между нами возможны расхождения. Во-первых, я не сомневаюсь в превосходстве ваших военных познаний и буду полагаться на них. А во-вторых, у вас ведь одинаковые со мной цели.
Кирилл подвинулся к нему и тепло досказал:
— Вы меня простите, я никогда не заставлю страдать ваше самолюбие.
Дибич, вспыхнув, махнул рукой.
— Я заговорил не потому… Просто чтобы раз навсегда… И чтобы к этому не возвращаться. Чтобы вы знали, что я ставлю на карту жизнь.
— На карту? — воскликнул Кирилл. — Зачем? Мы не игроки. Ваша жизнь нужна для славных дел.
