— Я слыхал, что у вас маленькие неприятности. Это правда? Не надо расстраиваться. Даже у больших людей тоже бывают маленькие неприятности.
Он сказал это таким бодрым и игривым тоном, словно речь шла о веселой детской проказе. При этом он продолжал мерно толочь что-то в белой фаянсовой мисочке белой, тоже сделанной из фаянса ступкой.
Из-за ширмы вышел его компаньон Марк Васильевич. Он оказался, как родной брат, похожим на самого Литвина, хотя я определенно знал, что они не братья и даже не родственники; в руках у него была точно такая же белая мисочка, и он энергично растирал в ней, очевидно, точно такой же порошок.
«Похоже, что эти два чудака интересуются моим делом», — подумал я с некоторым удивлением; но так как мне очень хотелось доказать кому-нибудь свою правоту, я не стал над этим задумываться и немедленно приступил к делу.
Аптекари слушали меня внимательно. Они даже перестали толочь свои порошки.
— Отлично! — сказал Литвин, когда я кончил. — Что же вы теперь собираетесь делать?
— Правда на моей стороне! — сказал я убежденно.
— Правда на вашей стороне, — серьезно подтвердил Литвин, — в этом никто и не сомневается. Но учительский совет на его стороне. Министерство тоже, конечно, на его сторону станет, утвердит исключение, и не видать вам больше гимназии, как не видать мне своих ушей…
— Правда на моей стороне… Я буду бороться!
— Как?
— Еще не знаю…
— Марк Васильевич, — обратился он теперь к своему компаньону, — послать телеграмму Рогожану?
— Министру? Очень ему нужен какой-то исключенный гимназист!
— А голоса ему нужны? — спросил Литвин. — Вы забываете, что осенью выборы. Надо ему послать телеграмму или письмо…
— Он забудет о них через пять минут!
— А мы пошлем ему и этого молодого человека в придачу.
Я уже смутно догадывался, в чем дело. Министр Рогожану — глава уездной организации национал-царанистов; сам Литвин как будто тоже деятель этой партии. Но какое это имеет отношение к моему исключению из гимназии?
— Молодой человек, а у вас есть деньги? — спросил Литвин.
— Правда на моей стороне… — гордо сказал я, подумав, что он собирается предложить мне дать взятку.
— Правда на вашей стороне. Это мы уже знаем. Предположим, что вам ее выдадут в Бухаресте в министерстве запечатанную в конверт, под номером, со всеми печатями. Но обеда вам не выдадут. И билета на дорогу тоже… У вас есть деньги, чтобы съездить в Бухарест?
— А, это есть, — сказал я, подсчитывая в уме свои ресурсы. — Лей восемьсот у меня найдется…
— Восемьсот? — вскричал Литвин. — Да вы же богач, молодой человек! На восемьсот лей можно не только съездить в Бухарест, но и открыть там дело и с божьей помощью стать поставщиком королевского двора. Слыхали, Марк Васильевич, — у него восемьсот лей! Ну а лей двести я могу добавить, на всякий случай… А вы не сробеете?
— Никогда. Я могу ему доказать, что со мной поступили несправедливо. Кому угодно могу доказать! Если надо будет, я могу докопаться до самой сути…
— Не надо! — сказал Литвин. — Никогда не надо докапываться до самой сути. Мы напишем ему письмо, а вы только передайте. И держитесь с ним повежливее — почаще улыбайтесь. Все любят, когда им улыбаются, даже министры… Значит, решено — вы едете! Надо составить план.
Выходя из аптеки, я чувствовал себя так, как будто хлебнул крепкого вина. Жажда деятельности ударила мне в голову: я не мог себе простить, что согласился ехать завтра и не настоял на том, чтобы уехать еще сегодня, — ведь до парохода осталось целых полтора часа. Вспоминая Литвина, его толстые молочные пальцы с зажатой между ними фаянсовой ступочкой, его ослепительную улыбку и белоснежный халат, я подумал, что теперь мне, пожалуй, ясно, почему о нем говорят: «Какой Литвин? Аптекарь? Он добрый человек!» Только в одном вопросе я не мог с ним согласиться: почему я непременно должен улыбаться министру Рогожану, если справедливость на моей стороне? Я вспомнил предвыборные плакаты царанистов — черный круг с надписью: «Голосуйте за солнце! Голосуйте за демократию!» Если они такие демократы, пусть покажут это на деле. Улыбки здесь ни при чем…
На другой день в три часа дня я стоял на палубе второго класса парохода «Измаил» и смотрел, как закипала вода под колесами и медленно уплывала от нас пристань с высокими фонарями, штабелями ящиков, бочек и маленькими фигурками нескольких провожающих, размахивающих белыми платочками.
