Из глубокого кожаного кресла, в котором я тонул целиком вместе со своим портфелем, я с изумлением наблюдал, как министр рассаживает других посетителей, обворожительно всем улыбаясь и обещая немедленно устроить их дела.
— Видите, сколько у меня дел… — сказал министр, вспомнив наконец и обо мне, после того как проводил к двери очередного посетителя. — Ну-ка, показывайте, что у вас там…
Я подал ему письмо Литвина.
— Что такое? — вдруг насторожившись, спросил он. — Вы коммунист?
При слове «коммунист» лицо его сделалось строгим и пухлые пальцы с большим перстнем нервно забарабанили по столику. Но это длилось недолго. Он дочитал письмо и снова весь засветился доброжелательством и благодушием. В это время его позвали к телефону. Он взял трубку и заворковал:
— Как тебе не стыдно? Какой я тебе «господин министр»? Ты не знаешь моих убеждений. Я Костел! Для своих друзей я всегда был и останусь Костелом! Что ты сказал? Я хороший парень? То-то! Вот это уже другой разговор… Привет! Целую ручки мадам Элеоноры. Па!..
После этого министр — хороший парень — вернулся ко мне и сказал, что все будет сделано: нужды моего уезда для него превыше всего, просьбы господина Литвина — закон. В гимназии, наверно, перегнули палку. Завтра же он поручит своему секретарю справиться об этом деле в министерстве просвещения. Послезавтра я могу позвонить узнать результат…
И он проводил меня до дверей, где меня приняла Ленуца и, сверкая блестящей чернотой глаз, провела в уже знакомую прихожую с оленьими рогами.
— Министр Рогожану? — переспросил Подоляну, когда я рассказал ему, где был. — Его обещания ровно ничего не значат. Это простейший прием: всем обещать. Но мы сейчас узнаем, что он за фрукт…
Разговор наш происходил во дворе общежития в тот час, когда уже пообедавшие или только собиравшиеся обедать студенты слонялись по двору, стояли группами у ворот, но Подоляну быстро разыскал среди них того, кто ему был нужен.
— Мэй, Джика! Подойди-ка сюда.
На его зов откликнулся студент ростом не выше двенадцатилетнего мальчика, с детской стриженой головой, но в очках с толстой оправой.
— Послушай, Джика, ты знаешь Рогожану?
— Знаю, — сказал Джика.
— Откуда ты его знаешь?
— Я их всех знаю, — сказал Джика.
— Что это за тип? — спросил Подоляну.
— Он из Влашки. Учился в Бухаресте. Женат на сестре помощника префекта полиции Миксимаде…
— Это нас не интересует, — сказал Подоляну. — Может быть, ты знаешь, какие у него убеждения?
— У него нет убеждений. У царанистов он слывет за хорошего оратора. Дом, в котором он живет, куплен после процесса Решица…
— Откуда ты все это знаешь? — изумился Подоляну.
— Я читаю газеты, — сказал Джика. — Другие тоже читают и забывают, а я помню. Я завел на них всех картотеку. Вот здесь…
И он серьезно постучал пальцем по своей детской стриженой головке.
— А все-таки, может быть, ты знаешь что-нибудь о его убеждениях?
— У него нет убеждений, — сказал Джика.
— Он способен помочь товарищу, исключенному из гимназии?
— Если ему выгодно.
— Значит, это не противоречит его убеждениям? — настаивал Подоляну.
— У него нет убеждений, — сказал Джика. — Он хочет быть министром. Вот и все его убеждения…
Внезапно и нежданно случилось событие, которое поставило все под сомнение: сменился король. В истории всех королевских династий обычно сыновья наследовали престол отца. В Румынии произошло обратное: папа стал королем после сына. Я, конечно, плохо разбирался тогда в тайнах и интригах румынского королевского двора, но запомнил многое из того, что видел и слышал в те суматошные, необычные дни.
…Это произошло вскоре после моего разговора с министром. Полный самых радужных надежд, я впервые отправился в центр города. Было теплое летнее утро. Был шум большого города. И было волнующее чувство ожидания чего-то нового, еще неизведанного; счастливое, сладостное чувство любопытства ко всему, что я видел и слышал на этих пестрых, еще никогда мною не хоженных улицах. Я шел сначала по Каля Вакэрешть, глядя на бесконечный ряд магазинов, ателье, мастерских, к которым лепились киоски с прохладительными напитками, газетами, табаком. Потом я вышел на Липскань. Здесь покупатели, зеваки, уличные продавцы и зазывалы сливались в единый поток, еле вмещавшийся между стенами этой узкой, извилистой улочки, где каждая открытая дверь вела не в один, а в два и даже в три магазина, с отдельными полками, отдельным товаром и отдельным хозяином. Улица Липскань выходила на знаменитую Каля Викторией. Я знал, что здесь можно увидеть роскошь, суету и тщеславие не только Бухареста, но и провинции, всегда представленной своими богатыми прожигателями жизни, тунеядцами и растратчиками. Но я ничего не успел разглядеть, так как внезапно услышал странные, визгливые крики, точно где-то поблизости резали сразу по меньшей мере десять человек. Окружающая меня толпа, однако, не обращала на них никакого внимания. Вскоре и я понял, в чем дело: вышел специальный выпуск газеты «Универсул». Теперь уже можно было различить слова:
— «Универсул» — спе-ци-а-ла!.. «Универсул» — спе-ци-а-лаа!!
