В конце дорожки возвышалась стена, окружавшая отделение имени Анри Колена. Это была тюрьма в миниатюре — ограда, решетки из толстых прутьев. Самое дно психиатрии. Последнее место встречи, последний привал для тех, кого не хотят нигде, даже в тюрьмах. За этими решетками жили японец-людоед, террористы из «Аксьон директ» [31], которых долгое заключение свело с ума, и те, к кому применили статью 122 нового уголовного кодекса: «Человек не несет уголовную ответственность, если в момент преступления он страдал психологическим или нервно-психологическим заболеванием, из-за которого он не мог поступать осознанно или контролировать свои действия».
Бронированная дверь, рядом с ней — изношенный телефон внутренней связи. Карим набрал номер и произнес:
— Капитан Бессур и майор де Пальма.
Что-то звякнуло, и дверь открылась. За ней возникла монументальная фигура охранника.
— Здравствуйте. Могу я взглянуть на ваши удостоверения?
Новые ограды, новые решетки. И пациенты-заключенные, похожие на тени. Никто из них даже не посмотрел на полицейских.
— Это здесь. Доктор ждет вас.
Главный врач Мартин Кауфман был высоким худощавым мужчиной с большими руками, которым было тесно в рукавах медицинского халата, и бритой головой. Он напоминал странного огромного безволосого паука с симпатичным лицом. Взгляд примирителя и сочные губы гурмана.
— Я полагаю, вы полицейские из Марселя?
— Вы полагаете верно! — ответил де Пальма и улыбнулся.
— Идемте!
Старые здания отделения были полностью отремонтированы. Второй этаж занимала галерея, огороженная ради безопасности высокой оградой. Обстановка внутри напоминала скорее ясли для маленьких детей, чем помещения для опасных больных. Розовые и голубые интерьеры, зеленые стены, желтая кайма по краям. Ни одного прямого угла в коридорах. В дверях залов и служебных помещений — окошки. Ничто не могло, по крайней мере в теории, ускользнуть от глаз санитаров. Во всех палатах стеклянные стены, мебель намертво прикреплена к полу.
В палате 37 мужчина лет тридцати спал, свернувшись калачиком и засунув в рот большой палец.
— Отран не должен был оказаться у нас, — говорил психиатр. — Его должны были бы отправить в Саррегемин: это ближе к Клерво. Но вы же знаете, как перенаселены такие учреждения, как наше, верно?
— К сожалению, знаем, — подтвердил Карим.
— И теперь это дело свалилось на нас!
Они прошли через общий зал. Там было пусто: большинство больных сейчас находились в мастерской или в прогулочном дворе, это зависело от того, в каком корпусе их содержали. Де Пальма заметил недоступные для взгляда наблюдателей углы, о которых писали в отчете полицейские из Версаля. В стенах были прорезаны смотровые окна.
— Вот место, где его видели в последний раз, — указал доктор, остановившись в нескольких шагах от настольного футбола. — Отран, должно быть, спрятался в этом углу, который не виден ниоткуда, а потом воспользовался моментом, когда наше внимание ослабло, и ушел.
Во дворе росли четыре каштана. Они были посажены в ряд с одинаковыми промежутками; крайний справа давал возможность подобраться к забору и нависал надо рвом.
— Он забрался на это дерево и прыгнул, — уверенно сказал де Пальма.
— Да ведь это самое меньшее три метра! — усомнился Кауфман.
— Значит, вы плохо его знаете! — заметил де Пальма.
На лице Кауфмана отразилось недоверие. Он взглянул на Карима Бессура. Тот, кажется, тоже сомневался в словах своего начальника.
— Не могли бы вы снова рассказать нам, как это произошло? — попросил де Пальма.
Психиатр недовольно поморщился, указал взглядом на зал и начал свой рассказ:
— Пятеро санитаров, которые дежурили в зале, все были заняты работой. Один делал обыск в палатах, двое готовили еду на кухне — она находится вон в том здании, еще двое сопровождали больного в туалет. Те, кто был на кухне, могли видеть общий зал и восьмерых пациентов, которые в нем находились. Проблема — этот невидимый угол. За две минуты Тома Отран успел удрать.
Во дворе трое санитаров играли в футбол с больным, состояние которого «стабилизировалось». Пациент открывал рот, показывая обломки зубов, и вскрикивал, поднимая верх ничего не выражавшие глаза, когда мяч отскакивал от его головы.
— Идемте, посмотрим на палату, в которой Отран лежал. И я хочу показать вам еще кое-что, — сказал Кауфман.
По большому коридору, стены которого были выкрашены в зеленый и белый цвета, они перешли в корпус 38. Здесь двое санитаров пытались успокоить пациента — голого, с растрепанными волосами, согнувшегося пополам. Кауфман остановился и произнес:
— Вот наша повседневная жизнь. Очень сложные больные и постоянная нехватка персонала. Этот больной отказывается идти в душ. Очень молодой человек.
— Сколько ему лет? — спросил Карим.
— Девятнадцать.
Бессур заглянул в глазок. Санитары приблизились к больному. Они держали руки ладонями вверх, чтобы показать, что у них мирные намерения.
— Кстати, он должен быть вам знаком! Это Жереми Кастель.
— Да, я вижу… Тот, который убил своих отца и мать, из Бордо.
Этому светловолосому парню в момент убийства было четырнадцать лет.
