Борис Сергеевич зажег «настольную лампу» и быстро осмотрел свои владения. Кабина едва достигает размеров одноместною купе в спальном вагоне; своей формой она напоминает яйцо; стены обиты специальными материалами и снабжены ручками. Рядом с комфортабельным матрацем — окуляры перископа, снабженного передвижным зеркалом.
Перед тем как подняться на площадку стартовой башни, откуда, на высоте 55 метров, можно пройти в головную часть ракеты-носителя и в кабину, Игорскому не пришлось облачаться в громоздкий скафандр, какими наделяли астронавтов научно-фантастические фильмы еще несколько месяцев назад. Он просто надел комбинезон с расширяющимися книзу брюками, напоминающими штаны для игры в гольф; надувные карманы препятствуют чрезмерному приливу крови к низу живота и к ногам и помогают переносить многократное ускорение. Отсюда и название костюма: «комбинезон анти-G».
Пассажир натягивает на уши каску телефониста, закрепляет под подбородком трубку микрофона, соединенную с другой такой же трубкой, повернутой в противоположную сторону; такое устройство не даст его голосу потонуть в адском грохоте старта. Игорский лежит на своем матраце и продолжает по радио разговор с товарищами, сидящими в подземном блокгаузе на полигоне. Радио останется единственной ниточкой, которая будет связывать его с внешним миром.
Теперь Игорский слышит голос инженера, считающего секунды в обратном порядке. Слово «ноль» теряется в чудовищном реве. Хотя уровень шума снижен в кабине примерно на сорок децибелов, все же она играет роль колоссального резонатора. Снаружи гул достигает 180 децибелов.
Но сквозь оглушительный шум, сквозь вибрацию стенок проникает голос человека; и сильнее шума и вибрации оказываются свинцовая тяжесть, навалившаяся на тело человека, и непрекращающиеся толчки и сотрясения.
В первую секунду ракета поднялась на 5 метров. В следующую секунду она пролетает уже 15 метров, а в третью — от 40 до 50. Именно это ускорение движения и влечет за собой значительное увеличение веса и такое чувство, словно тебя придавило к земле. Игорский не новичок, он проходил усиленную тренировку в специальных камерах, он знает, что если лечь в направлении, перпендикулярном оси движения ракеты, то можно вынести 18-кратную перегрузку, страшное ускорение движения крови в крупных сосудах и не потерять сознания; надо лишь, чтобы это движение шло от живота к спине. Он знает, что «комбинезон анти-G», отгоняя кровь от нижних артерий вверх, увеличивает кровяное давление внутри левого желудочка сердца и усиливает поступление крови в мозг. Он знает, что ему нужно лишь неподвижно лежать… И всё равно — первые три минуты мучительно трудны.
«Все хорошо… все в порядке… Старт прошел хорошо… Все в порядке…»
Эти отрывочные слова произносит Игорский. Кажется, их говорит человек, лежащий навзничь и с трудом удерживающий дыхание. В течение первой минуты его вес увеличился до 300 кило. Слышится вздох: двигатели первой ступени ракеты прекратили работу. На какую-то долю секунды — облегчение. Игорский инстинктивно пытается приподнять голову. Начало работы второй ступени снова прижимает его к матрацу. Нервы напряжены до предела. Рот кривится в усмешке. Перед глазами — серая пелена, затем она становится черной; это — предупреждение: неминуем обморок. Тело Игорского весит около 700 кило! Сердце бешено стучит, отражаясь на экране осциллографа пляской мультипликаций. Пульс, ритм дыхания — все увеличилось больше чем вдвое…
Работа последней ступени тянется дольше всего — от 3 до 5 минут, но проходит более размеренно. Астронавт все в той же позе. Шум затихает, постепенно уступая место полной тишине и ощущению странной легкости. Игорскому и без радиосообщения ясно, что корабль вышел на орбиту. Он не чувствует больше веса собственного тела. Он стал небесным телом, свободно парящим в своей кабине-спутнике, который «падает вокруг» Земли. Подобное состояние невесомости ему приходилось до сих пор ощущать лишь в очень краткие мгновения — в лифтах глубоких шахтных колодцев, во время «блошиных скачков» на реактивных самолетах…
«У меня такое впечатление, словно я сижу на огромном вращающемся шаре, — говорит Игорский. — Полное расслабление мышц. Нет больше ни верха, ни низа, ни правой стороны, ни левой. Кажется, что каждое твое движение тянется неопределенно долго. Стоит вытянуть руки вперед, — тебя отбрасывает назад. Стоит отпустить ремни, прикрепленные к ложу, — и плывешь, как пушинка на ветру. Я могу лишь карабкаться вдоль стен, цепляясь за ручки, точно ребенок в своем манеже, точно паралитик в своем кресле».
Но Игорский находится здесь не ради спорта, не ради развлечения. Он снова приникает к перископу с линзами, не пропускающими ультрафиолетовых лучей. Это окуляры с большим углом зрения и передвижным зеркалом.
«Хорошо, хорошо»![1]
