— Я сразу понял, что он до смерти боится Югурту. Едва ли притворяется. И если бы мы дали ему крепкие гарантии, что не намерены лишать его мавретанского трона, думаю, он был бы рад верно служить интересам Рима. Но на него очень сильное влияние оказывает Югурта.
— Всюду этот Югурта… Вы, как просил Бокх, слушали его молча — или все-таки высказывались?
— Сначала я дал высказаться ему, — ответил Сулла. — А потом высказался и сам. Он надеялся получить желаемое и отделаться от меня, но на это я ему заметил, что в таком случае сделка получится односторонняя, а так не бывает.
— А еще?
— Еще — что если бы он был умным правителем, то впредь держался бы от Югурты подальше, а вместо того поближе сошелся бы с Римом.
— И как он к этому отнесся?
— Очень хорошо. Вообще, когда я покидал его, он находился в приподнятом настроении.
— Тогда подождем, что будет дальше, — сказал Марий.
— Я узнал там кое-что еще. Силы Югурты на исходе. Даже гетулы уже отказываются давать ему солдат. Нумидия очень устала от войны. И вряд ли кто-нибудь в царстве, будь то оседлый житель или кочевник, верит, что у царя есть хоть малейший шанс на победу.
— Но выдадут ли они нам Югурту?
— Конечно, нет.
— Ничего, Луций Корнелий. На следующий год мы его сцапаем.
Незадолго до конца старого года Гай Марий получил письмо от Публия Рутилия Руфа, которого надолго задержали в пути затяжные штормы.
