— Второй раз за неделю, — сказала она. — Страшно выходить из дому.
— Ничего, — сказал Жак, — это скоро кончится.
— Да, — ответила она.
Она смотрела на него с какой-то неуверенностью, словно колебалась между верой в его ум и своим собственным убеждением, что вся жизнь состоит из страдания, перед которым люди бессильны, и можно только терпеть.
— Понимаешь, — продолжала она, — я ведь уже старая. Я не могу убежать.
Кровь постепенно вновь приливала к ее щекам. Вдали раздавались короткие, настойчивые гудки «Скорой помощи». Но мать их не слышала. Она глубоко вздохнула, немного успокоилась и улыбнулась сыну своей красивой мужественной улыбкой. Как и вся ее семья, она выросла среди опасностей, страх мог леденить ей душу, но она сносила его, как и все остальное. Но он не мог вынести ее внезапно застывшего, как предсмертная маска, лица. «Поедем со мной во Францию», — сказал он, но она с грустной решимостью покачала головой: «О, нет! Там холодно. Я уже слишком стара. Лучше я останусь тут».
— Я люблю, когда ты приезжаешь, — сказала мать. — Но приходи вечером пораньше, а то мне одной так тоскливо. Вечером особенно, а зимой темнеет рано. Если бы я хоть умела читать. Но я и вязать при электричестве не могу, глаза болят. Когда Этьена нет дома, я ложусь и жду, когда пора будет ужинать. Время так медленно тянется. Если бы девочки были со мной, я могла бы с ними поболтать. Но они приходят ненадолго и уходят. Я старая. Может быть, от меня плохо пахнет. И вот так, совсем одна…
Она говорила на одном дыхании, короткими простыми фразами, без пауз, словно давая выход мысли, которую до этой минуты не облекала в слова. Исчерпав мысль, она умолкла, опять плотно сомкнула губы и устремила мягкий безучастный взгляд на горячий свет, пробивавшийся сквозь закрытые ставни столовой; она сидела все на том же месте, на том же неудобном стуле, а сын ее, как в былые времена, кружил вокруг обеденного стола[51].
Она смотрит, как он опять кружит вокруг стола[52].
— Там красиво, в Сольферино.
— Да, там очень чисто. Но все, наверно, изменилось с тех пор, как ты там жила.
— Да, все меняется.
— Доктор передает тебе привет. Ты помнишь его?
— Нет, это было так давно.
— Никто там не помнит папу.
— Мы там жили совсем недолго. И потом, он мало говорил.
— Мама!
Она посмотрела на него нежным рассеянным взглядом, без улыбки.
— Мне казалось, вы с папой никогда не жили вместе в Алжире.
— Нет, нет.
— Ты меня поняла?
Она не поняла, он угадал это по ее слегка испуганному, извиняющемуся виду и повторил вопрос, четко выговаривая каждое слово:
— Вы никогда не жили вместе в Алжире?
— Нет, — ответила она.
— А когда же папа ходил смотреть на казнь Пирета?
Он провел по горлу ребром ладони, чтобы она поняла. Мать быстро ответила:
— Да, да, он встал в три часа, чтобы попасть в тюрьму Барбароссы.
— Значит, вы жили в это время в Алжире?
— Да.
— Когда это было?
— Не знаю. Он работал у Рикома.
— До того, как вы уехали в Сольферино?
— Да.
