Линда встала и попятилась назад, пока не уперлась в стену. Ноги у меня стали затекать от сидения на корточках, поэтому я села на пол и уперлась подбородком в колени. Горло болело так сильно, что я не помнила, болело ли оно так когда-нибудь прежде. Я подумала, что, наверное, у меня ангина. Линда соскользнула по стене, как кусок яйца всмятку скользит по тарелке, и тоже села, прижав колени к груди, и мы словно стали отражениями друг друга. Рути лежала между нами; сейчас она казалась меньше, чем когда была живой.
— Пожалуйста, не убивай меня, — попросила Линда.
— Не буду.
— Это ты убила Стивена? Поэтому все это накалякала?
Она смотрела на стену за моей головой. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы прочитать. Слова прилипли к изнанке век. Я видела их каждый раз, когда моргала.
Стивен тоже прилип к изнанке век. Я видела его, когда моргала, когда засыпала, — колено упирается мне в живот, мои руки сомкнуты на его горле. Я выдавливала из него жизнь до последней капли, пока он не остался лежать передо мной, словно пустой тюбик из-под зубной пасты, пока не стал настолько мертвым, что я поняла: он не воскреснет в ближайшие дни. А потом оставила маленькое тело на полу посредине комнаты и побежала, чтобы встретиться с Линдой возле стены для стоек. Я остановилась рядом с ней и встала вверх ногами. А потом мимо пробежала мамочка Донны, колыхая грудью и пронзительно крича, и я притворилась, будто так же, как все, изумляюсь тому, что маленький мальчик лежит мертвым в синем доме.
— Да, — сказала я. — Я убила его.
Я столько раз воображала, как говорю эти слова, и у меня в голове они всегда звучали блестящими. Вслух они получились тусклыми. Линда теперь не говорила, что я ее лучшая подруга и что она позовет меня на свой день рождения. Вместо этого она сказала другое — то, что всегда говорила, когда ей что-то не нравилось:
— Я расскажу маме.
Она сместилась чуть выше по стене, глядя на меня так, как будто думала, что я прыгну и схвачу ее за горло, если будет двигаться слишком быстро. Я осталась сидеть. Слишком устала, чтобы убивать еще кого-нибудь. Слишком устала, чтобы вообще делать что-нибудь.
— Хорошо, — сказала я.
Линда завела руку за спину, как делала, когда мисс Уайт в школе пыталась заставить ее определять время. Как делала всегда, когда чего-то боялась или не знала, как правильно поступить. Она стояла неподвижно. Потом спросила:
— Почему ты…
— Почему я — что?
— Убила их.
Мое лицо словно свело судорогой. Я приложила ладони к щекам, чтобы Линда не видела, как они становятся розовыми.
— Просто случайно, — прошептала я.
— Нельзя убить человека просто случайно.
— Я думала, они вернутся.
— Люди не возвращаются, если умирают.
— Я просто хотела этого.
— Но почему?
— Потому что это нечестно.
— Что нечестно?
— Просто всё. — Нельзя понять про «честно» и «нечестно», если у тебя есть мамочка, которая печет сконы, и папа, который вставляет твое имя в песенки.
— Зачем ты привела меня сюда? — спросила Линда.
— Просто привела.
— Но теперь я должна буду сказать маме. И все узнают, что ты это сделала.
— Да.
— Ты хочешь, чтобы люди знали, что это ты?
— Раньше хотела.
— А теперь?
— А теперь я просто ужасно устала.
Это была не совсем правда. Я чувствовала не усталость, а что-то большее, чем усталость. Чувствовала себя так, как в тот раз, когда мы играли в прятки и я спряталась под алтарем в церкви. Свернулась в тесный клубок и слушала, как колотится сердце в груди, вдыхала пыльный запах старых сборников с гимнами, от которого хотелось зевать. Водила Донна. Я ждала, пока она найдет меня. Чем дольше медлила Донна, тем сильнее было мое возбуждение, потому что я была уверена, что выиграла. Я ждала, пока мои колени не онемели. Ждала, пока не свело спину. Ждала, пока церковный холод не пробрал меня до костей, сделав жесткой и неуклюжей. Прятаться здесь было ужасно одиноко.
В конце концов я выползла из-под алтаря и вернулась на улицу. Нашла Линду, когда та пристально смотрела в кусты сбоку от автомобильной парковки. Увидев меня, она улыбнулась.
— Вот ты где! — сказала она.
— Но водить должна Донна, — напомнила я.
— Ей стало скучно. Она ушла домой обедать. Все ушли обедать.
— А почему ты не ушла?
Вид у нее был сконфуженный.
— Мы же тебя не нашли.
— Ты могла просто бросить. Остальные же бросили.
— Я не хотела бросать. Хотела найти тебя.
— Почему?
— В этом смысл игры.
— Но ты могла бросить игру. Могла играть в другие игры без меня. Зачем я тебе нужна?
— Не знаю. Ты моя лучшая подруга. Я тебя люблю.
Я обняла ее. Линда была выше, поэтому мое лицо оказалось прижато к ее ключицам. Я сжала ее так крепко, что мне чудилось, будто мы сейчас соединимся в одну девочку. Сжимала, и сжимала, и вдыхала ее запах, и думала: «Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя».
Вот так же я чувствовала себя после того, как убила Рути — не сильной и искрящейся, как после убийства Стивена, а замерзшей и онемевшей, как тогда под алтарем. Это уже не было весело. Я больше не хотела прятаться. Просто хотела быть с Линдой.
