— По-моему, нет. Кажется, на побережье. Где-то у моря.
— Вы считаете, что двадцатого марта Кристина была у своей тети?
— Я ничего не считаю. Но могла.
— Ясно, понимаю… Что ж, благодарю за помощь. Еще приду как-нибудь и попытаюсь встретиться с ней.
Полицейский прошел по дорожке через сад и вышел за ворота. Как только он повернулся спиной, папа оттопырил средний палец на поднятой руке. Когда я спустилась вниз, он уже вышел из дома и стоял, прислонившись к садовой ограде. Вокруг него облаком клубился дым.
— Почему ты сказал полицейскому, будто меня нет дома? — спросила я, карабкаясь на ограду рядом с ним.
— Копы — просто свиньи, Крис. Все они долбаные свиньи. И следует делать все, чтобы они не получили то, чего хотят.
— А ты имел в виду, что рай не так далеко отсюда?
— А?
— Когда он спросил, была ли я дома, когда Стивен умер, ты сказал, будто был в местах не столь отдаленных. Ты имел в виду, что рай отсюда не так уж далеко?
Папа откашлялся и сплюнул на землю. Плевок состоял из крошечных белых пузырьков.
— Ага, — ответил он. — Именно это я и имел в виду. Ты знала пацана, который умер, да?
— Да. Он жил на Марнер-стрит.
— Играла с ним?
— Иногда.
В ту минуту я чувствовала себя прозрачной, как будто кто-то мог видеть сквозь одежду и кожу, как стучит сердце и работают легкие. Полицейский превратил день «это не я» в день «это я», и воспоминание сейчас было узким лезвием, проткнувшим мою шею. Я была уверена: папа видит, что это я убила Стивена, — и гадала, не потому ли он наговорил полицейскому столько вранья. Отчасти я надеялась, что он действительно знает, надеялась, что он соврал, чтобы помешать полицейскому найти меня. Если тебе на кого-то или на что-то не наплевать, ты будешь беречь это.
— Поганый мир, да? — сказал папа и выпустил тонкую струйку серого дыма.
— Да, — согласилась я. — Поганый мир.
В пасхальные каникулы время потеряло размер и форму. Папа остался на пару недель. Почти каждый день он сидел у стойки в «Бычьей голове», а вечером, придя домой, сначала кричал на маму, а потом засыпал. Крики мешали мне спать. Я слышала их через стены и пол — не слова, только подводное бурление взрослой ненависти. Обычно оно заканчивалось стуком — от падения мамы на пол или от захлопнувшейся двери. Один раз после стука послышался скрип ступеней, и мама заползла в постель рядом со мной. Я притворилась, что сплю, но она начала плакать, поэтому мне пришлось повернуться и начать вытирать ее слезы. Я слизывала их со своих пальцев. Утром ее не оказалось рядом, а моя подушка была сухой, но во рту у меня все еще чувствовался слабый привкус соли.
Каникулы закончились, и я снова пошла в школу, и это означало как школьные обеды, так и школьные задания, то есть было одновременно и хорошо, и плохо. В школе не происходило ничего особо интересного, и я бы вообще не осознавала, как летит время, если б в классе не становилось все жарче, а молоко не сворачивалось бы все чаще. Полиция больше не приходила. Я по-прежнему иногда видела полисменов на улицах, и Линда сказала, что однажды они постучались к ним в дом, чтобы поговорить с ней. Сказала, что они задавали те же самые вопросы, которые задавали в школе: играла ли она когда-нибудь со Стивеном, и играла ли она с ним в тот день, когда он умер. Я жалела о том, что папа соврал им, будто я больше не живу на наших улицах. И очень хотела снова поговорить с полицейскими. Я решила, что если они придут и поговорят со мной, я скажу им, будто видела, как Стивен шел в сторону переулков вместе с Донной в день своей смерти. Так ей будет и надо за то, что она укусила меня в руку.
День рождения Линды пришелся на воскресенье, и это было неудачно, потому что означало, что утром ей придется идти в церковь. Я пришла к ее дому сразу после церкви и подарила ей «Бино» — журнал с комиксами. На самом деле это был ее журнал, я позаимствовала его из ее комнаты, когда была там в четверг, — спрятала его между своей жилеткой и кофтой. К воскресенью я его уже дочитала, поэтому он больше не был мне нужен. Открыв журнал, Линда нахмурилась.
— Разве у меня уже нет такого?
— Нет, — ответила я. — Не будь дурой.
— А, извини. Спасибо.
После полдника мы сидели в гостиной со всеми новыми игрушками Линды, и я спросила, дерутся ли ее мама и папа, когда она ложится спать по вечерам.
— Не знаю, — ответила Линда. Она пыталась достать новую куклу из пластиковой коробки, но ту удерживали внутри проволочные жгутики.
— Но они хотя бы ссорятся?
— Да. Наверное, иногда ссорятся, — сказала она и попыталась перекусить проволочку. Я слышала, как та царапает ее зубы.
— А из-за чего они ссорятся?
— Просто из-за меня и Пита.
— А как они ссорятся?
— Мама ругает папу за то, что он проводит слишком много времени в сарае и не забирает меня из школы. А еще они ссорятся из-за моего чтения. Потому что папа говорит, что тут не о чем беспокоиться, а мама говорит, что есть о чем. Иногда они ссорятся из-за хромой ноги Пита. И все такое.
— А-а…
— А твои ссорятся?
— Иногда.
— Из-за чего?
