По дверной раме ползла муха. Папа размазал ее кулаком, оставив черный отпечаток мушиного тела на дереве, покрашенном белой краской. Обычно я любила смотреть на мертвых существ. Когда мы находили на игровой площадке мертвых птиц, я тыкала в них палочкой, растаскивала по земле слизистые внутренности, пока Донна, Линда и другие девочки визжали. Но теперь я лишь мельком посмотрела на раздавленную муху, заметив, что одно крылышко отделилось от тела и торчало само по себе, словно крошечный кусочек витражного стекла. Потом я отвела взгляд.
— Мама никогда не дает мне никакой еды, — сказала я. — Я ужасно хочу есть. Иногда мне кажется, что умру от голода.
— Перестань говорить об этом, — почти прокричал папа. — Не могу это слушать.
— Ты говорил, что заберешь меня, — сказала я.
— Не могу. Извини. Мне жаль, — еще раз сказал он и ушел в пивную.
Я подбежала к деревянной ограде в конце двора и пнула ее с такой силой, что одна из досок треснула. Щекам было жарко. Я хотела войти в пивную, протолкаться мимо кисло пахнущих мужчин и найти папу.
«Никогда в это не верила, — хотела крикнуть я ему. — Никогда, ни разу. Всегда знала, что люди не могут возвращаться из мертвых. Даже Иисус, наверное, не по-настоящему воскрес; он просто тихо сидел в пещере, чтобы все подумали, будто он мертв, а потом выскочил, чтобы их удивить. Я никогда не думала, что ты был мертв, когда уходил, и никогда не думала, что воскрес, когда возвращался повидать меня. И когда убила Стивена, я знала, что навсегда, а не только на день, на неделю или на месяц. Знала, что он никогда не воскреснет, и именно этого хотела. И следующий, кого я убью, тоже останется мертвым навсегда, и следующий, и следующий, и следующий… Я собираюсь убить еще много людей, и все они останутся мертвыми навсегда, и именно этого я хочу!»
И неважно, что я верила, будто папа действительно бывал мертвым, неважно, что на самом деле не понимала, что Стивен не воскреснет. Ненавижу, когда другие люди считают меня тупой — ненавижу это чувство почти сильнее, чем все остальные чувства в мире. Я не хотела, чтобы папа считал меня тупой. Долго глядела в проем задней двери, видела, как темные мужские силуэты двигаются и наслаиваются друг на друга. И не могла различить среди них папу. Мне хотелось чесаться и дергаться, как будто по моей коже ползали сороконожки, только вместо ножек у них были иголки. Я не хотела быть одна. Хотела к Линде. Она-то знает, как погано, когда другие считают тебя тупой. Я побежала к ее дому и позвонила в дверь.
— Линда выйдет? — спросила я, когда ее мамочка открыла дверь.
— Нет, — ответила та.
— Тогда можно мне войти?
— Нет.
— Почему?
— Мы собираемся ужинать.
— А что у вас на ужин?
— Жаркое.
— Я люблю жаркое
— Ты не войдешь, Крисси. Я не хочу, чтобы ты и дальше играла с Линдой. Тебе нужно идти домой. К себе домой.
Линдина мамочка потопталась на коврике, и на миг мне показалось, будто она сейчас опустится на колени и обнимет меня, как сделала перед моим первым школьным днем. Я была бы не против. Мне даже могло понравиться. Но она отступила обратно в прихожую и закрыла дверь. Я стояла неподвижно, думая, что могла бы сказать, если б она уже не закрыла дверь.
«Вы не сможете помешать нам с Линдой играть вместе. Мы лучшие подруги. Вы не можете помешать лучшим подругам играть вместе. Это, по сути, незаконно. Вы не сможете сделать так, чтобы я не приходила к ней. Я подожду, пока вы уйдете и дома останется только Линдин папа, а потом вернусь. Он впустит меня. Вы не можете заставить меня пойти домой. У меня нет дома. Есть только жилье. Вы не сможете заставить меня пойти туда».
Мне казалось, что горло раздувается и болит от всех этих слов. Я потерла его, потом сжала, и руки замерли, касаясь того места, где бился пульс. Кровь стучала под пальцами, а слова — в голове.
Когда я вышла из дома на следующее утро, мир состоял из яркого белого света, а я состояла из шума. Не шипения — не того лимонадного шипения, которое я чувствовала раньше. Шершавого громыхания. Оно кусало меня за живот изнутри, вгрызалось в потайные места. Как тигриный рык. Как треск пламени. Словно бенгальские огни горели у меня в кончиках пальцев на руках и ногах, и эти огни заставляли меня бежать быстрее, чем я когда-либо бегала. Не «ш-ш-шик-бульк-пш-ш-ш», а «р-р-ра-грум-х-р-р-р»! Взбегая по склону холма, я смотрела в верхний конец улицы, и он выглядел так, словно кто-то пролил голубую краску в рваную дыру между крышами, упирающимися в небо. Пришлось прищуриться, чтобы лучше видеть, и когда я щурилась, клокотала еще сильнее.
Мое тело не было лектричеством. Оно было лавой. Тип-топ-туп. Тик-тик-так.
Я добежала до магазина как раз тогда, когда миссис Банти вышла, чтобы поставить на улице вывеску-щит. Увидев меня, она выпрямилась и уперла руки в боки.
— Иди своей дорогой, Крисси. Хватит с меня. Ты же знаешь, что я больше не позволю тебе воровать товары.
— Я и не собиралась ничего воровать. У меня есть деньги.
