Чтобы не вызвать подозрения у подруг, которые настойчиво звали ее с собой на танцы, молодая учительница взяла с окна тетради и принялась их проверять. Но едва подруги успели выйти за дверь, как в руках Тамары Львовны вместо одного красного карандаша появился другой, употребляемый вовсе не для исправления ошибок. Потом и плоская пудреница с маленьким зеркальцем в середине, и крошечный флакончик духов, и рейсфедер, приспособленный для выщипывания бровей, были извлечены из сумки. Прислушиваясь к звукам в коридоре, девушка протерла зеркальце и стала проделывать со своим лицом те хранимые в тайне от мужчин операции, которые, однако, хорошо им известны и предназначены прежде всего для них. Закончив туалет, Тамара Львовна вернулась к тетрадям, но работа не клеилась. В голову приходили совсем другие мысли:
«Он меня не замечает или только делает вид. Конечно, он гордый и скрытный, никогда не признается. Однако вчера он так посмотрел на меня, так посмотрел, что все стало ясно. Какие у него красивые умные глаза! И очки ему очень идут. А губы… Но что ж это его так долго нет? Сколько можно!..»
В это время за дверью послышались шаги.
«Наконец!» — облегченно вздохнула Тамара Львовна и сделала вид, что работает.
Вошел Виктор Петрович с объемистой папкой в руках.
— Вы тоже закончили? — спросила девушка.
— Да, закончил. В следующую субботу выпустим второй номер журнала «Наше творчество». Вот полюбуйтесь. — Учитель разложил на столе еще не сшитые листы с текстом, готовые рисунки, фотографии.
Тамара Львовна недолго их рассматривала.
— Прелесть! Прекрасно! Очень хорошо! — восклицала она. — Вам в какую сторону, Виктор Петрович?
— В какую сторону? Как в какую сторону? — не понял учитель.
Девушка не отвечала, потупив глаза.
— Ах, в какую сторону идти домой? — догадался, наконец, Виктор Петрович: таким неожиданным был для него этот вопрос. — В сторону шахты.
— И мне туда… — робко и смущенно проговорила молодая учительница.
— Так пойдемте вместе.
На улице моросил мелкий беззвучный дождь, называемый в народе мжичкой. Фонари были обведены искристыми кругами: светилась попадавшая в лучи водяная пыль. Холодная сырость неприятно покалывала лицо и заставляла вздрагивать всем телом.
— Какая мерзкая погода! — огорченно сказала Тамара Львовна, поднимая воротник.
— И в такой погоде есть своя прелесть, — возразил Виктор Петрович.
— Уж какая тут прелесть!
— А посмотрите на фонари: они похожи на огромные одуванчики. Правда? А ваш воротник в мелких-мелких бусинках дождя, он весь горит. Разве не красиво?
— И правда, красиво! — Тамара Львовна ласково посмотрела на Логова. — Вот я такая: пока мне не покажут, я сама не увижу…
Некоторое время они молчали. Девушка поскользнулась раза два, но ее спутник так и не догадался подать ей руку.
— Виктор Петрович, — снова заговорила девушка, — вы всегда и со всеми откровенны?
— Да, конечно, — отвечал молодой учитель.
— Вот скажите: если бы не мой намек, вы пошли бы со мной?
— Знаете, об этом я никогда не думал.
— И теперь жалеете?
— Нисколько: мы, кажется, не успели наскучить друг другу.
Тамара Львовна замедлила шаг и остановилась.
— Вот и мой дом, — проговорила она. — Заходите, если будет охота. У меня есть к вам одна маленькая просьба: принесите мне что-нибудь почитать.
— А что именно?
— Если можно, «Саламбо» Виктора Гюго.
Логов остолбенел.
— Я вас прошу, — повторила Тамара Львовна.
— Хорошо! — отвечал Виктор Петрович с иронией, которой девушка не заметила. — Я спрошу разрешения у Флобера.
— Ах, пожалуйста, спросите. Я вам буду очень благодарна. До свидания.
В воскресенье Логов ходил по квартирам своих учеников. Прежде других Виктор Петрович решил навестить родителей Степного и Гулько, потому что ребята две недели не являлись в школу.
Снова Первый Шурф. Те же покосившиеся и почерневшие лачуги, тот же террикон брошенной шахты, под ногами та же черная от угольной пыли земля. Только после вчерашнего дождя все кругом стало еще чернее. И снова учителю показалось, что перед ним старый, отживший мир.
У домишка, где жил Алексей, Логов остановился и через низкую изгородь, кое-как скрученную из обрезков ржавой жести, железных прутьев и кусков проволоки, заглянул во двор. На лавке возле двери чистила кастрюлю пожилая женщина, но не та старуха хозяйка, которую знал Виктор Петрович, а другая, высокая и сухощавая, в драном полушубке на худых плечах.
— Здравствуйте, — сказал учитель, когда увидел, что женщина заметила его. — Разрешите?
— Чего надыть? — не отвечая на приветствие, спросила она, и Логов почувствовал на себе ее недружелюбный взгляд.
— Вы мать Алексея?
— Ну, мать.
— Я учитель.
— Жалиться пришли? — Степная поставила кастрюлю на скамью, вытерла о подол руки.
— Нет, не жаловаться, — возразил Виктор Петрович и, не дождавшись приглашения, сам шагнул во двор. — Я пришел познакомиться с вами, посоветоваться.
— Було время — советовались и со мной, а теперича… — Женщина безнадежно махнула рукой.
«Казачка, что ли? — подумал Виктор Петрович. — Говор наш, донской. Сердитая тетка. И сын в нее».
— Алексей дома?
— Нету.
— Где же он?
