— Отдыхаете? — к Логову подошел Геннадий Максимович. — В этом я всегда готов вам помочь.
— Вы все шутите… Устал немножко. И пейзажем вот залюбовался. Какая резкая перемена: три дня назад сырость, грязь — и вдруг!..
— Да, перемена столь же резкая, как и в вашем Степном. Вы знаете, он сегодня со мной поздоровался! Я даже опешил, клянусь вам всеми суффиксами и приставками.
— Ну и клятвы же у вас! — улыбнулся Виктор Петрович. — Так, значит, поздоровался?
— Да, представьте себе! И знаете, этак с легким поклоном и, главное, без иронии. Вы просто чудотворец, истинный чудотворец!
— Какие там чудеса! Эх, Геннадий Максимович, уж если говорить правду, так я никудышный педагог.
— Ну, бросьте, бросьте! Я-то знаю…
— Не все вы знаете. На днях Степной был у меня…
— Дома?
— Дома.
— И это вы тоже не считаете чудом? — По лицу Белова забегали лукавые морщинки. — Ну-ну, как же вы с ним?
— Да как… Все испортил.
— Не может быть! — Геннадий Максимович недоверчиво взглянул на Логова.
— Все испортил, — повторил Виктор Петрович огорченно. — Он прочитал мне свои стихи…
— Так он еще и поэт? — Белов удивленно развел руками. — Ну, теперь-то вы с ним найдете общий язык: вы же сами сочиняете.
— Вот именно, сочиняю. Только я о другом. Понимаете ли… — Виктор Петрович торопливо размял и прикурил папиросу. — Понимаете, Геннадий Максимович, я сглупил, я не сумел подойти к нему. Алексей очень способный парень, но отшельник и стихи пишет мрачные, унылые. Я и хотел убедить его, чтоб он лучше ко всему присматривался. В общем произнес длинную и скучную речь. Потом стал говорить о счастье, а что у него в семье горе, я толком и не знал. Вы слыхали что-нибудь об его отце?
— Никогда не слыхал.
— Я тоже. Ведь от Алексея ничего не добьешься, и мать не лучше.
— Вот оно что… Ну-ну, дальше.
— А что дальше? Степной отчитал меня и ушел. Если б не соседка…
И Виктор Петрович рассказал, как малограмотная женщина запросто сделала то, чего не смог сделать он, человек с высшим педагогическим образованием.
— Да, интересный факт, — согласился Белов. — Вот вам отличный пример народной педагогики. Алексей, говорите, записку оставил? Что же он пишет, если не секрет?
— Какие могут быть секреты! Я ее наизусть помню: «Извиняюсь, хотя вы тоже… В общем ладно. Я все равно уважаю вас».
— Чисто степновский стиль, — заметил Геннадий Максимович. — Однако, мой дорогой коллега, я не вижу причин для в а ш и х мрачных настроений. Любви Степного, я думаю, вы не добиваетесь, а уважать вас… вы же заставили его уважать вас! Хочет он этого или не хочет, но ему также придется выполнять ваши требования. Кроме того, мальчишка, по-моему, явно тяготеет к вам: вас роднят общие творческие интересы, ему нужна ваша помощь, ваш совет, и он это чувствует. Степной, можете не сомневаться, обратится к вам.
— Вы уверены?
Виктор Петрович сам уже был в этом уверен, но лишний раз хотел услышать мнение других.
— Совершенно уверен! Вам остается применить особенно важную для него форму воспитания… Какую?
Логов не мог не улыбнуться:
— Экзаменуете! Остается, конечно, воспитание в процессе художественного творчества. Однако время не ждет.
Виктор Петрович и Геннадий Максимович снова взялись за лопаты. Вдвоем они быстро закончили сугроб, помогли Валерию Дмитриевичу, который работал рядом, и вместе пошли домой.
— Виктор Петрович, — говорил заведующий учебной частью, — так я проверил контрольную по математике, ту, что сам проводил.
— Ну и как?
— Результат самый неожиданный: половина вашего класса получила плохие отметки.
— Что вы говорите?!
— Да, представьте! И ведь задачи мы подобрали нетрудные. Ребята подготовлены слабо.
— Ничего не понимаю! Ведь Иван Кузьмич прекрасные уроки дает, и вдруг…
— Отставание по математике создалось, конечно, не вдруг. Просто мы недоглядели.
Виктор Петрович втайне надеялся, что Степной еще придет к нему. Он ждал его каждый день и не дождался.
«Сам схожу, — решил учитель. — Надо же, наконец, выяснить, что там у него в семье».
Логов не узнал Первого Шурфа, потому что привык видеть поселок черным, а теперь он стал белым. Занесенный снегом низкий домишко Степного был похож на сугроб. Лишь труба, из которой шел слабый дымок, да узкая расчищенная дорожка, напоминавшая траншею, обнаруживали человеческое жилье.
Учителя встретила мать Алексея. Поздоровались.
— Сын дома?
— Нету.
— И очень хорошо. Мне с вами нужно побеседовать. Вас как зовут?
— Кличьте бабкой Фетой.
— Неудобно так… Отчество скажите.
— По батюшке, что ль? Филипьевна.
— Феоктиста Филипповна, значит.
— Да-а, Феоктиста Филипьевна! — вздохнула женщина. — Когдася меня так величали… Да все с поклоном, с почтением, потому человеком була. А теперя… — она махнула рукой. — Что пустое гутарить!
«Видно, давно ее так не называли, что старину вспомнила, — подумал Виктор Петрович. — Интересно послушать…»
Но Феоктиста Филипповна сидела в глубокой задумчивости, подперев кулаком дряблую щеку.
Чтобы возобновить разговор, Логов сказал осторожно:
— Понимаю, что вам тяжело, но и отчаиваться…
— Чего? — словно проснувшись, спросила женщина.
— Тяжело вам, говорю, но рук опускать не стоит.
