Вот из таких соображении и возник приказ для истребительной авиации: истребителям иметь на вооружении против соединении американских бомбардировщиков дальнобойную пушку калибром 50 мм. Результат был следующим: истребитель "Ме-410" был оборудован бронебойной пушкой KWK-5. весившей 900 кг, которую сделали в виде автоматического оружия со скорострельностью 1 выстрел в секунду с магазином, рассчитанным на 15 снарядов. Летать с таким чудовищным трехметровым оружием, торчавшим почти на три метра впереди, было возможно; и возможно было также стрелять из него, хотя пушку безнадежно заедало примерно после пятого выстрела; можно было даже попасть во что-нибудь, правда, не с расстояния в 1000 или 3000 метров, а самое большее с 400 метров! Следовательно, никакой пользы от этого не наблюдалось, а стрельба сводились к одиночным выстрелам. В связи с этим мы иронически замечали, что вынуждены несколькими артиллерийскими залпами исключительно морально уничтожать экипажи бомбардировщиков, после чего нам ничего не останется, как таранить "мустанги" и "тандерболты" дулами наших пушек.
В своей основе идея Гитлера была верной. То, что он имел в виду, позже было реализовано с помощью реактивных снарядов, но никак не с помощью 50-мм пушки.
В который раз я перечислил Герингу все возражения, которые постоянно возникали против этого в армии, у инженерных специалистов, а также у меня лично, но все сказанное слишком уж раздражало его. Он сказал, что как командующий я не соответствую принятой им точке зрения. Сейчас ему нужен только тот, кто мог бы любым способом внедрять в армии его идеи. Он не для того назначил меня командующим истребительной авиацией, чтобы я постоянно защищал интересы своего рода войск и саботировал приказы, которые он издает после глубокого и тщательного обдумывания. Геринг кричал так громко, что я с трудом сдерживал себя. Я никак не мог дольше мириться с его требованиями. Я находил это безответственным — в столь решительный момент совершать очевидную громадную техническую ошибку.
Поэтому я объяснил Герингу, что никак не могу примирить свою совесть с таким образом действий командующего, каким он себе это представляет, и официально попросил его освободить меня от занимаемой должности и послать обратно на фронт. Геринг с удивлением взглянул на меня. После продолжительной паузы он отрывисто произнес с выразительной краткостью: "Принято!".
Когда я покинул замок, следуя через маленький городок Вельтенштейн к аэродрому Нюрнберга, я заметил, что прохожие на улицах смотрят на меня со смешанным выражением жалости и любопытства. Они слышали голос владельца замка. На аэродроме я узнал из телефонного звонка личного адъютанта Геринга, что мне велено оставить мой пост впредь до будущих распоряжений.
В этих колебаниях насчет моих будущих обязанностей отражалась внутренняя атмосфера в среде германского высшего командования — напряженная нервозность и натянутость, которые делали невозможным" окончательное завершение каких бы то ни было замыслов или мероприятий. Высшее командование шло от одной импровизации к другой, часто отменяя то, что днем ранее было решено и принято к исполнению.
Две недели спустя после инцидента в замке Вельтенштейн я запросил, кого собираются назначить на мое место и когда мой преемник прибудет для того, чтобы вступить в должность. В ответ было сказано, что никаких приказаний все еще не поступало и что меня проинформируют в надлежащее время.
Минуло еще две недели. И тогда мне сообщили, что рейхсмаршал решил оставить меня на моем посту. Только много времени спустя Геринг извинился за то, что произошло. Он попросил меня принять во внимание его возбужденное состояние.
