Юноша, погибший много лет назад, возвращается в мир живых волей искушенных в магии големов. Гибель или процветание принесет герцогству Бургундскому этот человек — Рыцарь-в-Алом, галантный убийца, неуязвимый для стрел и клинков? Кто остановит его — воины Тевтонского ордена, опытные инквизиторы, итальянские артиллеристы или герцог Бургундский Карл Смелый? На заснеженном поле брани Рыцарю-в-Алом суждено сойтись в роковом поединке с Первым мечом Бургундии...
"Отдам в хорошие руки"
- Вы, как я слышал, некогда писали Мемеадузе д'Эсте? - бросил Карл промеж двух глотков, чтобы ободрить живописца.
Да, живописца, ибо Рогир ван дер Вейден был более живописец, чем сам король. Вчера он так картинно, так смело показался вдали на фоне расточительно-багряного светила, после, уже будучи в замке, трижды, будто бы случайно, как все должны были думать, совершенно невзначай, отирал чистейшие, выскобленные и выбеленные руки об опрятный передничек на гульфе - жест профессионала, решительно - а сегодня, избрав себе обрамлением арку с грифонами, ту, что предваряла раньше вход в левое крыло, стоял, оцепеневший, как ящерица, в проеме, и игра полутонов серого за его спиной была божественна. Так и простоял, чуть ли не полчаса. Растопыренные руки уперты в левый-правый брусья дверной рамы, голова - Астерий в прострации - набычена вперед, веки подрагивают. Он обшаривал глазами мир до тех пор, пока ему не надоело. После пошел завтракать, причем опоздал, а ведь за столом его ждали не только окорока, булки, спаржа, но и герцог.
- Да, Ваша честь, - ответил Рогир.
Наличные четыреста двадцать восемь персон, допущенных к столу - а им было скучно и они молчали, как прилежные студиозусы, из боязни пропустить что-нибудь клевое, - пустились в долгие переглядывания. "Ваша честь!" Ну и ну.
Но герцог не рассердился, и не расхохотался, герцог остался совершенно равнодушен к этому судейскому поименованию, а потому его сотрапезники почли за единственно возможное бесстрастно поглощать пищу. Ему виднее, герцогу.
- И, следовательно, бывали в Ферраре, то есть в Италии, а, будучи в Италии, Вы, бесспорно, погостили и во Флоренции.
Интонацию Карла все поспешили счесть энигматичной (проще: ранее за ним не замеченной).
- О да!
- Прошу Вас, не стесняйтесь, - дружески пригласил к простоте Карл-покровитель.
Подкрепляя сказанное, он потянулся как можно дальше в глубь стола, загреб раскоряченными пальцами три яблока, уронил на обратном пути одно из них в брюссельский салат и, спрыснув неловкость мелким смешком, удовлетворенный, возвернул ягодицы мякоти стула: фффух герцога, пфуй Изабеллы. На самом-то деле дивертисмент с яблоками означал "Вот кто здесь хозяин", а вовсе не "Поступай как я", но и герцог, и Рогир едва ли об этом догадывались.
- Расскажите о Флоренции, - хрустнул герцог.
- Фьоренция, - с правильным присвистом начал Рогир, - которую также называют Городом Лилий...
- Нет, прошу Вас, нет. Про её несметные каналы, Дворец Дожей, гондолы, республиканские вольности и патрицианские духи я уже имел скуку слыхать от господина Раввисанта. Вон он, видите, пожирает нас глазами, будто не наелся. Расскажите мне, что Вам привиделось сразу же, как только Вы воскликнули "о да!" Вы ведь не чахоточник, чтобы вспоминать о базиликах и целебных воздухах.
Карл говорил, наверное, не вполне так. Более отрывисто, более сумбурно - он всё-таки был рыцарем, а не цезарем. Но мог бы быть и цезарем, почему нет? Столь владетельно и безапелляционно сплавить воедино Флоренцию и Венецию по силам лишь воле демиурга, царя беспредельного пространства.
Рогир поддержал своё реноме фламандца, нашел слова, увязал их гирляндой, как чеснок или лук, преподал и подсолил. Светская история, которую он поведал, была воистину нидерландским натюрмортом - вряд ли в самом деле прихоти рыбацкой жены создадут на столе такую гекатомбу сельди, раков, зелени, охомутают пространство гирляндами чеснока и лука, приоткроют дверь кухни, чтобы сети, развешанные над дюнами, свидетельствовали об утоплом Шарле: добрый был человек, ловил рыбу, не крал, - и всё же с удовольствием внемлешь краскам, потому что стоять перед натюрмортом и не получать удовольствия глупо - иди отсюда! Так и Карл: сам напросившись, изволил всё-таки слушать, слушать заинтересованно и улыбаться.
"Среди веселых, впрочем, быть может не столь уж веселых, но, по крайней мере, всечасно склабящихся итальянцев, чувствуешь себя мрачной северной вороной, особенно во время праздников. А праздники, вкупе со смутами и мятежами, во Флоренции случаются куда чаще буден.
Разумеется, я попал в город как раз в один из таких дней - на улицах было полно народу, громкий говор и бубны заглушали стоны раненых, редкий кавалерист или некто, разряженный кавалеристом, появлялся на краю площади и, крикнув "Э-ге-гей!", хохоча, исчезал в роеньи искр. У всех были факела, некоторые, словно огонь - пропитание, пускали пороховые ракеты и фейерверки. Тут и там на длинных древках проплывали цеховые знамена - дратва, калач, испанский сапог, воинская амуниция, тигль - в восемь лет я нарисовал бы лучше.
Молодая женщина из окна второго этажа предлагала толпе свою любовь, на что указывали её слова, само звучание которых казалось куда непристойнее их смысла, каким бы он ни был. Люди в цветных колпаках, а таких было большинство, одобрительно ревели.
