В огромной Вселенной, много лет назад перенесшей опустошительную войну, все еще найдется место, где можно тихо прожить отмерянные годы. Пока Никита строит планы на беззаботную жизнь после службы, Судьба готовит ему совершенно иную стезю.
По ТВ сегодня смотреть было совершенно нечего – как и вчера, как и триста ночей назад. Никита без остановки переключал каналы в VR-шлеме, то и дело замыкая круг фильмов и передач, словно изголодавшийся цифровой уроборос, тонущий в ватной паволоке бессонницы.
Каждую ночь, в любой день недели и время года, последние хрен знает сколько лет, по колониальным каналам показывали документалки и хроники о решающем штурме колониального ополчения Марсианских Фем, после которого остатки рептилоидов покинули Солнечную систему и Земля, наконец, была освобождена. За шестьдесят лет с окончания войны они были сняты во всех возможных ракурсах, пересказаны и восстановлены истории каждого участника тех событий с такой раздражающей точностью, что иногда, если быть внимательным, можно было увидеть на третьем плане победной сцены одной из картин деда Никиты – Ефрема Николаевича, бесследно сгинувшего тогда на красной планете, гордо позирующего на фоне стеклянных куполов марсианской столицы с плазмобоем наперевес. Большее отвращение вызывали только сопливые, призванные вызвать слезу, однотипные фильмы о героической гибели последних паладинов Заслона на Хадаре, второй планете Толимана, пожертвовавших собой в отчаянной попытке не допустить оккупационный флот рептилоидов к Земле. Утопая в бесконечном потоке нападающих ящеров, высокие фигуры в золоченых, хорошо узнаваемых штурмовых доспехах Ордена, размашисто и методично, с православным смирением, рассекали накатывающую массу врага, зеленая кровь лилась рекой – а бронепластины и забрало шлема у паладина всегда оставались безупречно чистыми. Вот так, по мнению режиссеров этих халтур, весь Орден и полег на посту – чистенько и не спеша.
Иногда в эфир пускали каналы из метрополии, но ночью это была практически всегда порнуха, а из-за новой моды на Земле на межвидовой секс между человеческими женщинами и рептилоидами-рабами, смотреть ее было до невозможности омерзительно.
Никита стащил с головы шлем и вновь оказался в сумраке стандартного одноместного жилого модуля погранзаставы Объединенных Колоний. На площади шестнадцати квадратных метров умещался платяной шкаф, рабочий стол с игровым голокубом, да кровать-полуторка у широкого окна, закрытого жалюзи. Не бог весть что, но все же лучше, чем всю жизнь в грязи горбатиться на рисовых плантациях Таира за мягкую перину и красивый вид на террасе колхозного дома на берегу одного из бесчисленных озер этой планеты-болота. То ли дело наш Угамар!
Никита опустил шлем на пол и осторожно, чтобы не разбудить растекшуюся конопатой щекой по подушке Агату, приоткрыл жалюзи. За куцей цепочкой приземистых ангаров и казарм заставы фантасмагорически светились теплицы агрогородка, а дальше, насколько хватало глаз, простирались бесконечные угамарские каменные пустоши. Планета – глиняный черепок, бедная водой и кислородом, почти без растительности и совсем без животных, болталась в пустоте вокруг своего маленького холодного красного солнца где-то на самой границе обитаемого сектора, таща на себе пять тысяч человек непостоянного населения.
Если кто-то когда-то посчитал что именно здесь из бесконечного мрака космоса к людским мирам вновь вернутся рептилоиды, то он определенно ошибся. За все восемьдесят лет в системе не появлялось ни одного корабля, кроме ежегодного корабля снабжения с периферийных колоний, а на поверхности планеты легкий ветерок из года в год перегонял песчаные барханы с одного холма на другой. Тихо, как в склепе, но Никиту это довольно долго вполне устраивало – служба на дальних заставах шла год за три, и за каких-нибудь десять лет можно было заработать себе на пенсию и маленькое шале на одной из планет Внутренней Цепи, поближе к Метрополии – говорят там в бутиках даже есть продукты и вещи с Земли. И хоть дни на дежурствах тянулись как жвачка – ночи помогала скрасить Агата и здоровый сон, но вот именно он вдруг куда-то подевался. И теперь тишина угнетала.
Никита встал с кровати и вышел в коридор жилой секции чтобы умыться. Что-то скопилось у него внутри за годы, проведенные здесь, он чувствовал, жизненная энергия собралась, сжалась в туго сдавленную пружину, но возможности распрямиться у нее уже не было. Он уже понимал, но все еще боялся признаться себе, что жизнь проходила мимо, иссушая его душу угамарскими песчаными ветрами, и ни шале, ни Агата, уже не могли исправить ситуацию. Казалось, он всю жизнь к чему-то готовился, но это что-то так и не произошло, и уже скорее всего не произойдет, и бессонница душила его этими вечными вопросами уже полгода, изо дня в день выгоняя в коридор умываться.
У умывальника стоял старший прапорщик Клим Нефедов, сосед по секции, и отстраненным взглядом смотрел в маленькое зеркальце над раковиной. Кран был перекрыт не полностью, и по длинному коридору этажа, в слепом свете ночных ламп разносилось глухое эхо капающей воды. Никита остановился на пороге, сомневаясь стоит ли ему выходить, но потом все-таки осторожно притворил за собой дверь.
