Те, ни слова не говоря, быстро втащили пленника в небольшое, вытянутое в длину помещение и, крепко привязав к высокому креслу, исчезли, повинуясь взгляду сидящего напротив кресла монаха. Монах был безволос и худ, очень худ, его изможденное лицо скорее напоминало обтянутый пергаментом череп. Лишь глаза — умные, жестокие, властные — были живыми на этом мертвенно-бледном лице. Темная ряса с откинутым капюшоном придавала монаху весьма зловещий вид.
— Я — отец Этельред, настоятель этого аббатства. — Посмотрев на Хельги, монах скривил в улыбке тонкие бескровные губы. — Ты видишь, я хорошо знаю язык данов. Но ты — не дан. И твои люди — не даны. И я хочу знать — кто вы, сколько вас и откуда пришли.
— Я Хельги, ярл из Бильрест-фьорда! — откинув голову — при этом больно стукнувшись затылком о спинку кресла, гордо заявил Хельги. — Если ты хочешь выкуп — ты получишь его, если же мне суждена смерть — я умру.
— Бильрест-фьорд… — задумчиво переспросил монах. — Где это?
— Как это где? — Молодой ярл поразился невежеству настоятеля. — Ты слыхал что-нибудь о Халогаланде?
— Ах, Халогаланд, — усмехнулся отец Этельред. — Так вот вы откуда взялись. И что, вам мало Ирландии? Здесь у нас почти одни даны и геты.
— Мы свободные викинги и охотимся там, где хотим. И нет нам никаких дел до данов и гетов.
— Хорошо сказал, ярл. — Монах засмеялся противным дребезжащим смехом. Голос у него оказался приятным — бархатным, звучным, а вот смех — лучше бы и не слышать. Словно дверь заскрипела несмазанными ржавыми петлями.
— Я забыл твое имя, ярл.
— Хельги, сын Сигурда, сына Трюггви, сына Олава…
— Достаточно, достаточно, мой господин, — снова непонятно чему засмеялся монах. — Я вижу, ты знатного рода.
— Что же тогда ты держишь меня связанным?
— Если ты поклянешься не причинять окружающим зла…
— Я не даю никаких клятв нидингам, — невежливо перебил его Хельги и, неловко дернув головой, снова ударился о спинку кресла. — Впрочем, убивать тебя и твоих людей я не собираюсь, — немного помолчав, буркнул он. — По крайней мере — пока.
— Вот и отлично. — улыбнулся монах и крикнул кому-то: — Развяжите его.
Мигом подбежавшие неизвестно откуда взявшиеся люди ловко освободили Хельги от пут, и тот принялся растирать затекшие руки.
— Выпей. — Отец Этельред наполнил два кубка из принесенного кем-то кувшина. — Это красное греческое вино.
— Лучше б это была английская кровь! — тут же ответил Хельги и вздрогнул. Он и не собирался произносить ничего подобного, как-то само собой вырвалась эта диковатая фраза. Впрочем, отец Этельред не обиделся, наоборот — снова расхохотался.
Хельги отвели в небольшую комнату — она называлась келья, — предоставили мягкую постель и кувшин вина, перевязали шею чистой тряпицей. Все бы хорошо — да только заперли снаружи дверь на крепкий засов, собаки бешеные. Впрочем, об этом отец Этельред предупредил заранее. Придется, мол, поскучать до вечера, а вечером, мол, все и обговорим. Что «все» — не сказал. Вот и думай. Хотя что тут думать-то? Сумму выкупа обговаривать надо. Ох, не зря приставучий монах этакие разговоры с утра разговаривал. А пожалуй, настоятель зря надеется. Кто выкуп-то платить будет? Гудрун, что ли?
Он пришел вечером, как и обещал. Такой же страшноватый, жесткий и вместе с тем услужливо-бархатистый. То, что предложил настоятель, в принципе, не содержало в себе ничего нового, но, надо признать, оказалось для Хельги вполне неожиданным. Отец Этельред, походив некоторое время вокруг да около, вдруг, искоса посмотрев в лицо ярла белесыми, холодными, как у рыбы, глазами, предложил пленнику заняться своим прямым и любимым делом — грабежом и разбоем. Как оказалось, был у отца Этельреда трофейный кораблик — небольшой, но юркий, не стало б дело и за людьми, не было вот только предводителя с именем, которое бы многие знали — ну, хотя бы слышали — и уж никак не могли бы связать с мирной монашеской обителью. Да и людей, честно говоря, пусть бы этот предводитель сам и набирал, чего зазря давать почву слухам? А кораблика с достаточно умелым и решительным экипажем — настоятель уже все тщательно подсчитал — вполне хватило бы для захвата и потопления одиноких судов из соседних селений, что пока, составляя конкуренцию монастырю, без особой опаски занимались каботажным плаваньем у берегов аж от Нортумбрии до Эссекса, а в случае чего — отсиживались под защитой укрепленных фортов. Скрыться обычно успевали. Да и не очень-то рвались за одиночной добычей морские конунги викингов — ладно, был бы еще кнорр, а то какие-то почти плоскодонные лодчонки-циулы.
— А на этих циулах, друг мой… — вкрадчиво пояснял монах, — немало всякого добра перевозят. Надеюсь, я не предложил ничего зазорного для твоей чести, ярл? Ведь многие ваши люди нанимались к кому угодно.
— Да, но эти «кто угодно» были по меньшей мере конунгами… или, как вы их там называете, — королями.
