Прав, тысячу раз прав был Ирландец насчет сокровищницы. Разграбили, ироды, практически всю. Уже после пожара шмыгнул туда толстенький монах-паломник, с седоватыми венчиками волос вокруг лысины, посмотрел, понюхал воздух и, сверкнув черными глазами, безошибочно вытащил из притолоки кирпич, за которым и обнаружили не найденные иродами золотые монеты и увесистый крест из чистого золота на золотой цепи. Крест был щедро украшен средней величины изумрудами, обработанными неизвестным ювелиром матовой скромной шлифовкой. Крест этот и золото хранил отец Этельред на черный день. Монах ухмыльнулся, надел крест под сутану и, набив заплечную суму монетами — не жадничал, понимал — нести-то тяжеловато будет, — быстро вышел наружу. По освещенному пламенем пожара двору возбужденно носились люди…
Впрочем, Ирландец этого не видел. Просто предугадал…
— Магн должна привести лошадей.
— Сюда?!
— Нет, конечно. Она будет ждать у луга.
— Тогда что ж мы стоим?
Всем подряд улыбаясь и что-то дико крича, друзья выбрались из толпы и, очутившись на заднем дворе обители, бросились прочь, перепрыгивая через канавы.
Кстати, чуть не наступили на прячущихся там узников, то есть бывших узников, уже — как и Снорри — освобожденных восставшими. Одного звали Эрмендрад, другого — Дирмунд Заика. Поглядев вослед бегущим, они деловито переглянулись, кивнули друг другу и, не сговариваясь, пошли на север, в Нортумбрию. Бунт, конечно, веселое дело. Да больно уж опасное для здоровья.
На лугу у самой дороги прядали ушами кони.
— Молодец, Магн, — еще издалека крикнул Хельги и, подбежав ближе, удивленно спросил: — Ты что, плачешь?
И в самом деле, плечи девушки содрогались в рыданиях, а по лицу текли невидимые в темноте слезы.
— Зачем? — рыдая, спросила она. — Зачем они сделали это?
Хельги повернулся и увидел прибитый к дереву труп. Труп пастушонка Гайды. Два окровавленных гвоздя торчали из его плеч, и один — большой — из грудной клетки.
— Бедняга, видно, принял стилтонских крестьян за разбойников и пытался защитить скот, — подойдя ближе, тихо сказал Ирландец. — Что ж, жаль, конечно, парня… Похоронить его мы не успеем.
— Нет, — мотнул головой Хельги, чувствуя, как поднимается откуда-то изнутри черная тягучая горечь. — Нет, — повторил он. — Мы должны ехать. Садись на коня, Магн. И не плачь — это жестокое время.
Стегнув лошадей, всадники помчались прочь. Куда? Дорогу приблизительно знал Ирландец. Да самое главное было сейчас и не это, главное было — уйти.
Едва они отъехали, шевельнулись кусты, и на дорогу выбрался молодой светло-русый парень с остреньким лисьим лицом и бегающими глазками шулера. Посмотрел вослед всадникам, а затем перевел взгляд на прибитого мальчишку.
— Дурак ты, пастух, — пробормотал он. — Сказал бы сразу, куда делись твои напарники и где спрятаны лошади, — легко бы умер, а так…
Он махнул рукой и засмеялся противным дребезжащим смехом.
Далеко в госпитале, в белой реанимационной палате видел кошмарные сны Игорь Акимцев. Видел и горы трупов, и пылающий монастырь, и зверски убитого крестьянами мальчика-пастушка, и даже последующую расправу с восставшими. Видел и знал: виновник всего этого — он.
А позже, много позже, через одиннадцать веков после этих событий — и за пару десятков лет до рождения Игоря Акимцева, — в главе под названием «Англия до нормандского завоевания» советские историки напишут следующее:
