Я придирчиво оглядел готовое изделие. Потом взялся за отполированную рукоять рычага, потянул на себя. Выступ точно вошел меж зубьями шестерни, толкнул ее, и горизонтальный круг, скрепленный железными полосами для пущей крепости и надежности, с легким сопротивлением повернулся на нужный угол. Я еще несколько раз повторил процедуру, чтобы убедиться, что движение идет плавно, без «люфтов». Придраться было не к чему.
– Пусть пан первый советник не тревожится, все сделано точно по чертежам, из самых лучших материалов! – бодро отрапортовал Тадеуш. При подчиненных он всегда именовал меня полным титулом, хотя я много раз говорил, что в этом нет необходимости, можно обращаться просто: «Пан Анджей». Полковник упрямо мотал головой: «Не можно! Субординация!» Единственное, чего удалось добиться, чтобы он хотя бы не произносил слово «ясновельможный».
– Очень хорошо, – кивнул я. – Начинайте производство по данному образцу. А по документам пусть эти изделия проходят, как… – Я напряг воображение, но оно, как назло, решило филонить. – Может, пан полковник предложит?..
Тадеуш наморщил лоб.
– Ну, разве что «карусель»! Думаю, подойдет.
– Почему именно карусель? – удивился я.
– Так ведь, проше пана, карусель тоже вращается, – развел руками молодой поляк.
– Хм! Ну, если так… Ладно, согласен!
Тоскливый, пронзительный вой раздался неподалеку, заставив уже почти уснувшую Елену вздрогнуть, сесть на толстой подстилке из лапника, застеленной попонами. Вместе со своей пани тотчас пробудилась и верная Дануська, испуганно охнув и закрестившись… Пение вожака стаи подхватил еще один волк, за ним – третий, четвертый. Заунывные, протяжные звуки разрывали ночную тишину, наводили гнетущую тоску, будто жалуясь на все обиды и несовершенство этого грешного мира. Захрапели, задергались привязанные кони, мотая головами… Казаки, с трудом удержавшись от брани (рядом жинка гетмана как-никак!), кинулись успокаивать их.
– Не тревожьтесь, пани, никакой опасности нет. Сюда звери не сунутся, – спокойно произнес Брюховецкий, подавляя зевок. – Волки – они умные. Понимают, что нас слишком много и мы при оружии. Да еще костры горят, а огонь для дикого зверя – злейший враг.
– А если погаснут? – дрожа спросила Елена.
– Не погаснут, до рассвета будем поддерживать! На то ночные дозорцы есть! – с чуть заметным раздражением пробасил Вовчур. Судя по выражению лица полковника, он искренне удивлялся, что приходится растолковывать такие простые вещи. – Пусть пани спит спокойно. Надо отдохнуть как следует: путь еще дальний.
Елена послушно забралась под медвежью шкуру, закрыла глаза. Проклятые волки, такой сон прервали, на самом интересном месте! Когда они с Богданом, обвенчавшись, вышли из церкви к ликующему народу.
Повсюду – улыбающиеся, счастливые лица. Радостный гомон, смех… Люди, ликуя, приветствуют пана гетмана и пани гетманшу. Бьют пушки, звонят колокола.
И только один человек смотрит хмуро, исподлобья, – Тимош. Точнее, пытается улыбаться, сделать вид, что тоже рад торжеству. Но глаза выдают с головой. В них – упрямая злость и жгучая ревность уже взрослого сына.
Ах, проклятый упрямец! Ведь точно так же глядел на нее в Субботове. Особенно после похорон Анны. Всю, с макушки до пяток, глазами ощупал… И не поймешь: то ли от ненависти, то ли от страсти.
– Перед смертью твоя мать взяла с меня слово, что буду любить детей ее, как своих собственных, заботиться о них. Я поклялась! Пойми и поверь, дорогой: я всем сердцем люблю отца твоего. Он для меня – смысл жизни моей…
Говорила и понимала: слова ее пропадают впустую.
– Не верю! – зло отрезал тогда парубок. – Батько уже стар, а ты ему в дочки годишься. Не по любви ты к нему пришла, а по выгоде. Я тебя насквозь вижу.
Хотелось вспылить, наговорить много сердитых и обидных слов. Но все-таки сдержалась. Может, потому, что в глубине души понимала: не так уж неправ Тимош.
А еще и потому, что смотрел он на нее как-то странно… Словно причина злости его была совсем иной!
«Господи, подскажи, вразуми: как убедить его? Какие слова найти? Ведь сын родной, продолжатель рода и дела моего! Добрый казак, ни храбростью, ни умом не обделен. Отчего же он не может отца понять?»
Богдан долго не мог заснуть, беспокойно ворочался. Уж, казалось, в таком святом месте, как Лавра, не может быть никаких тревог. Сами стены обители должны успокаивать, внушать одни лишь благочестивые мысли… Но перед глазами стояло упрямое и гневное лицо первенца, в ушах звучал его осуждающий голос. Не любит Тимош Елену, не доверяет ей, и хоть что делай! Или… Гетман содрогнулся, ужаленный страшной мыслью, никогда прежде не приходившей на ум. Или как раз любит, поэтому так и ведет себя?! Страшась и чувств своих, и отцовского гнева?
– О боже, да что на ум-то приходит! – торопливо перекрестился Хмельницкий. – Не может того быть! Он же мал еще…
«Мал? – тотчас издевательски откликнулся внутренний голос. – Ты себя вспомни в его годы! Неужто к дивчинам да жинкам не тянуло? Кого обманываешь? Это же плоть и кровь твоя!»
Гетман схватился за голову.
