— Изъяны, изъяны… Чепуха. Насчет искусств можно убрать, а с государством вы явно перегнули палку. Вы обвиняете его в том, в чём он вовсе не повинен.
— Но конституция 1793 года…
— Он восхваляет её. Пусть «сквозь зубы», как сказал Антонель, но восхваляет. И потом…
Прежде чем продолжить свою мысль, Бабёф помолчал. Буонарроти не нарушил молчания.
— По большому счету, — сказал наконец Бабёф, — Марешаль прав: возвращение к конституции 1793 года для нас лишь временная пропагандистская мера. Лично я считаю то же, что когда-то утверждал Сен-Жюст: нам гораздо более нужны республиканские учреждения, чем какая бы то ни была конституция. Конституция 1793 года лишь потому заслужила одобрение всех честных людей, что она прокладывала пути к созданию этих учреждений. Я уверен: в дальнейшем в нашем обществе действительно не будет ни управляющих, ни управляемых. И к этому приведут хорошие республиканские учреждения…
— Республиканские учреждения?
— Несомненно. Они гораздо важнее любых, самых лучших, конституций… Но это длинный разговор, и сейчас ему не место… У тебя сейчас другая забота — изложение нашей доктрины. Ну что ж, благословляю тебя… Что же касается «Манифеста» Марешаля, то, я уверен, он принесёт большую пользу…
Буонарроти выполнил порученное ему задание. В результате появился «Анализ доктрины Бабёфа», утверждённый Тайной директорией как официальная декларация Равных.
Гораздо более сухой, чем «Манифест» Марешаля, «Анализ доктрины Бабёфа» был составлен в виде отдельных статей с разъяснениями, понятными для простого читателя; по существу, в нескольких тезисах здесь давалась вся программа заговора.
Эта прокламация распространялась и расклеивалась по городу уже 20 жерминаля (9 апреля).
Марешаль не слишком опечалился частичной неудачей с «Манифестом». Он взял реванш как поэт, создавая песни, которые вскоре стали весьма популярными среди обитателей рабочих кварталов Парижа.
Особенно охотно исполнялась «Песнь предместий»:
Другие песни прославляли мучеников 9 термидора и призывали к восстанию:
Эти песни, впервые исполненные Софи Лапьер в кафе Кретьена, тут же подхватывались и разносились по городу, вызывая растерянность полиции и тайных соглядатаев Директории…
В конце жерминаля IV года могло показаться, что во Франции существуют одновременно два правительства.
Одно заседало во дворце, другое — в подполье.
Одно имело к своим услугам аппарат чиновников, армию, полицию, тюрьмы; главной опорой другого было общественное мнение.
Одно, бывшее во всеоружии, трепетало от страха; другое, вооружённое лишь правотой своего дела и надеждами, отличалось бесстрашием.
Одно защищало интересы крупных собственников — новых помещиков, промышленников, богатых рантье, финансистов, негоциантов; другое взяло на себя заботу о бедняках.
Первое называлось Исполнительной директорией или просто Директорией; второе стало известно патриотам под именем Тайной директории или Директории общественного спасения.
Две Директории, словно два утёса, стояли друг против друга, грозя обвалиться и под своей массой похоронить останки противника.
Так представлял себе дело Гракх Бабёф; так казалось и его восторженным приверженцам.
Ныне, тридцать лет спустя, биограф Бабёфа понимал, что всё обстояло не совсем так: заговорщики, чрезмерно увлечённые своей мечтой и слишком ободрённые своими первыми успехами, преувеличивали свои возможности.
И тем не менее дело зашло действительно слишком далеко, чтобы считать его, как кое-кто думал, «фантазией нескольких не в меру разгорячённых голов».
Дело было достаточно серьёзным.
Правительство Директории было крайне обеспокоено происходившим в столице.
Толком никто не знал ничего, но все чувствовали: что-то готовится.
И главное — правители во всём угадывали руку неуловимого Бабёфа, повсюду видели его характерный почерк. А с конца жерминаля сообщения полицейских агентов запестрели его ненавистным именем.