В ранних рассказах Владимира Сорокина, написанных в 1979–1984 гг., легко разглядеть начало мощного стилистического эксперимента, по сути целого литературного направления, главным и ярчайшим представителем которого до сих пор остается тот, кто его задал. Название "Первый субботник" – подходящая метафора для того, как молодой автор обошелся с дряхлевшим вместе со страной клишированным официальным языком. Герои каждого из рассказов сборника обречены: если в начале они успешно мимикрируют под живых людей, к концу их ждет полное разложение – они превращаются в разрозненные визуальные и речевые атрибуты или просто в кучку гнилой плоти.Содержит нецензурную брань.
Издательство CORPUS ®
Соколов подбросил в костер две сухие еловые ветки, огонь мгновенно охватил их, потянулся вверх, порывистыми языками стал лизать днище прокопченного, висящего над костром ведра.
Сергей Андреевич посмотрел на корчащиеся в голубоватом пламени хвоинки, потом перевел взгляд на лица завороженных костром ребят:
– Роскошный костер, правда?
Соколов качнул головой:
– Да…
Лебедева зябко передернула худенькими плечами:
– Я, Сергей Андреевич, сто лет в лесу не была. С восьмого класса.
– Почему? – Он снял очки и, близоруко щурясь, стал протирать их носовым платком.
– Да как-то времени не было, – проговорила Лебедева.
– Что ж ты с нами на Истру не поехала тогда? – насмешливо спросил ее Савченко.
– Не могла.
– Скажи – лень было. Вот и все.
– Вовсе и не лень. Я болела.
– Ничего ты не болела.
– Болела.
Сергей Андреевич примирительно поднял свою узкую руку с тонкими сухощавыми пальцами:
– Ну, хватит, Леша, оставь Лену в покое… Вы лучше присмотритесь, какая красотища кругом. Прислушайтесь.
Ребята посмотрели вокруг.
Порывистый огонь костра высвечивал темные силуэты кустов и молодых березок. Поодаль неподвижной стеной темнел высокий смешанный лес, над которым в яркой звездной россыпи висела большая луна.
Стояла глубокая ночная тишина, нарушаемая потрескиванием костра.
Пахло рекой, прелью и горелой хвоей.
– Здорово… – протянул, привставая, кудрявый и широкоплечий Елисеев, – прямо как в “Дерсу Узала”.
Сергей Андреевич улыбнулся, отчего вокруг моложавых, скрытых толстыми стеклами очков глаз собрались мелкие морщинки:
– Да, ребята, лес – это удивительное явление природы. Восьмое чудо света, как Мамин-Сибиряк сказал. Лес никогда не может надоесть, никогда не наскучит. А сколько богатств в лесу! Кислород, древесина, целлюлоза. А ягоды, а грибы! Действительно – кладовая. Человеку без леса очень трудно. Невозможно жить без такой красоты…
Он замолчал, глядя в неподвижную стену леса.
Ребята смотрели туда же.
– Лес-то, это, Сергей Андреевич, конечно, хорошо, – улыбаясь, пробормотал Елисеев. – Но техника все-таки лучше.
Он похлопал висящий у него на плече портативный магнитофон:
– Без техники сейчас шагу не ступишь.
Сергей Андреевич повернулся к нему, внимательно посмотрел:
– Техника… Ну что ж, Витя, техника, безусловно, дала человеку очень много. Но мне кажется, главное, чтобы она не заслонила самого человека, не вытеснила его на задний план. Лес этого сделать никогда не сможет.
Ребята посмотрели на Елисеева.
Оттопырив нижнюю губу, он пожал плечами:
– Да нет, я ничего… Просто…
– Просто помешался ты на своей поп-музыке, вот и все! – перебила его Лебедева. – Без ящика этого шага ступить не можешь.
– Ну и что, плохо, что ли? – Он исподлобья посмотрел на нее.
– Да не плохо, а вредно! – засмеялась она. – Оглохнешь – никто в институт не примет!
Ребята дружно засмеялись.
Сергей Андреевич улыбнулся:
– Ну, Лебедева, тебе палец в рот не клади.
– А что ж он, Сергей Андреевич, носится, как с писаной торбой…
– А тебе какое дело? – буркнул Елисеев. – Ты тоже без своей консерватории прожить не можешь…
– Так это ж консерватория, чудак! Бах, Гайдн, Моцарт! А у тебя какие-то лохматые завывают.
– Сама ты лохматая.
Сергей Андреевич мягко взял Елисеева за плечо:
– Ну-ну, Витя, хватит. Ты ведь собираешься в МАИ идти. А летчикам нужна выдержка.
– А я не летчиком буду, а конструктором, – пробурчал раскрасневшийся Елисеев.
– Тем более. Вот что, друзья. Давайте-ка, пользуясь такой ясной погодой, вспомним астрономию.
Сергей Андреевич встал, отошел немного поодаль и, сунув руки в карманы своей легкой куртки, посмотрел в небо.
Оно было темно-фиолетовым, звезды светились необычайно ярко и казались очень близкими. Край ослепительно белой луны был слегка срезан.
– Лучше и наглядней любой карты, – тихо проговорил Сергей Андреевич и быстрым лаконичным движением поправил очки. – Тааак… Что это за вертикальное созвездие вон там?
Он вытянул вверх руку:
– Ну, кто смелый? Олег?
– Волосы Вероники? – неуверенно пробормотал Зайцев.
Сергей Андреевич отрицательно покачал головой:
– Оно правее и выше. Вон оно, под Гончими Псами… Витя?
– Кассиопея! – громко проговорил Елисеев, сунув руки в карманы джинсов и запрокидывая голову. – Точно, Кассиопея.
Стоящий рядом Соколов усмехнулся.
– Два с минусом, – проговорил Сергей Андреевич и быстро показал. – Вон твоя Кассиопея, возле Цефея.
Лебедева засмеялась.
Елисеев почесал затылок, пожал плечами:
– Но они вообще-то чем-то похожи…
– На тебя! – хихикнула Лебедева и из-за спины Соколова шлепнула Елисеева по затылку.
– Вот ненормальная, – усмехнулся Елисеев.
Сергей Андреевич повернулся к ребятам:
– Неужели никто не знает? Дима?
Савченко молча покачал головой.
– Лена?
Лебедева со вздохом пожала плечами.
– Просто перемешалось после экзаменов все в голове, Сергей Андреевич, – протянул Зайцев.
Елисеев усмехнулся, ногой поправил вывалившуюся из костра ветку:
– У кого перемешалось, а у кого наоборот – все вылетело. Как в аэродинамической трубе…
Ребята засмеялись.
