Козич, Хорсушка, Хижа выехали на конях из ворот. На вопрос по пояс голых от солнечного томления стражей, куда собрались, ответили, искренне улыбаясь и глядя с прищуром в безоблачные дали: «Коней прогоним, помоем. Капище навестим…» — и направились в сторону Перунова леса неторопливой рысцой. Колонтарь на рыжем охранники посчитали разумной предосторожностью.
Собрались к вечеру, рассказали вести друг другу. Течение жизни в Земле не могло не сказаться на округе Поречного. Какие-то окрестности опустели, какие-то обзавелись новыми обитателями. Некоторые гонцы еще не приехали: не встретив на пути бывших жителей, проследовали дальше. Так было с Синюшкой и его спутниками, которые пока не приехали. Гонцы, уже вернувшиеся в Поречный, сообщали:
— Приехали. В мызе — никого, в поле — тож… Раскинулись окрест: должны же быть!.. Шастали, аки некошные псы. Токмо птахами не лытали. Ничего и никого… Оставили на высоком колу железо и уехали.
Чубок рассказал:
— Три лета тому, в горах за лесом, помните, жили людишки, у коих медведи без привязи замест сторожков на гостей бросались?.. Вот, на месте того поселка нонча растет курослеп, и все. Выросли б и грибы, да уголь там один от пожара.
— Кто ж их?
— Может, степняки?
— Поганых не чутко было.
— Куда все снялись? Не из-за наших ли набегов?
— Да нет, не может быть. Их-то мы не замали.
— А то как же! Ха!
— Верно, взяли наметку печенегов: побыли и ушли.
— Ты что ж, складник, наш народ с кривдой сводишь? — негодовали почти все от нелицеприятного сравнения.
Кучарук, тоже сегодня съездивший в Перунов лес, говорил:
— Тут вблизи все по-старому. Дома прибавились, но живут скупо и сиро. Лес мал, в полях не копошатся.
— А ты не спросил, может, они мышкуют или комарами сушеными кормятся?.. Не встретил ли там Козича с Хорсушкой — днем туда подались? — молвил сменившийся страж с мокрой тряпкой на холке.
— Нет, не видал. А что, они не здесь? Козич где?
— Нету их.
— Ну, еще вернутся… Помнится, из Киева ехали — селений рядом с ним немало, а дале все — как обрывается.
— Я из Чернигова-то. Там окрест еще есть поселки, а дальше — ни шатко ни валко: там-сям — дома-хаты, что твои крохи… — проговорил тот, что с обгорелой спиной.
Пришла ночь. Приехал Синюшка и рассказал, что хутор опустел. Железо оставлять не стали — Светояр себе забрал. Щек улыбался глазами. Усь сказал:
— Не сдержать нам обетованья… Думаю, пока мы богаты — поживем здесь. Может, доля моя — здесь отправиться за чур… А молодые, видится мне, съедут с этих мест вскорости.
— А что с поселянами будет?
— Стрибог мудр…. Куда-нибудь отнесет. Без пользы людишек по земле не гоняет. Все делает с умыслом — хоть и ветер.
— Пойду спать, устал я… — сказал Синюшка.
— Наведаюсь в тот теремок, — поднялся и Чубок, — посмотрю Козича и этих…
— Да-а, Остен чуял, аки пес голодный! — в сердцах произнес Кучарук, и вдруг все поняли, что остались с носом. Возвращения обескураженного Чубка почти и не заметили. Сидели и думали, говорили о веренице неуклада… В спертом воздухе витало ощущение близкого конца. Пожилые расстроились очень: такая стремнина перемен была тяжела для них. Ни семьи, ни знакомых, ни детей… Молодые строили планы мечтательней и дальше.
К утру, отсидев ноги, поднялись на полати, отказавшись от утешных баб. Лишь молодые небольшим числом остались внизу с девками самыми ненасытными. Жизнь должна продолжаться…
Завалились в повалуше, не подумав даже проникнуть в комнату Козича. Утром же, поднявшись, умудренные сном, решили заглянуть за запретную дверь. Там из нынешних мало кто был. Состав дружины менялся постоянно: одни приходили, другие уходили — или в Киев, или в леса, или за чур… Подросшие поселяне Поречного также вливались в дружину. Одним из них был и Синюшка, открывавший ларь:
— А Козич не все забрал…
Действительно, около половины ценностей лежали нетронутыми.
— Ай, да Козич! Алкает сносно… — проговорил Усь — также из местных, из поречных. — Сколь его знаю — все у него диво: сущий потешник!
Щек, не будучи причастным к ларцу, собрался домой. Спросил у Чубка:
— Может, вместе поедем? Погостишь у меня. Теперь я сюда нескоро…
— А за жену не отругаешь, а то ведь я…
— Убью! — рассмеялся Щек. — Когда захочешь — возвернешься.
— Я с радостью…
Поречный уменьшился еще на одного воина.
Жизнь Ходуниного дома с приездом Чубка переменилась в лучшую сторону. Молодой кметь привнес в тягучее ее течение оживление своими говорливостью и задором. Увлеченно играл с Яриком и Птарем, слегка ухаживал за Длесей и Стрешей, шутил над Сызом, со взрослыми братьями ходил на охоту, а вечерами рассказывал желающим о некоторых случаях из своей разбойничьей жизни в Поречном и на Роси, откуда был родом… Длеся, смеясь, как-то подметила:
— Ты где только не воровал!
— Конечно, ежели начать с младых ногтей… — оживился строгий и замкнувшийся в последнюю пору Светояр.
— С младых ногтей я начал оставлять маленьких Чубков! — Заглядывал на женскую половину семьи кметек. — А воровать начал с пеленок. Непослушный был — страсть!.. Маленьким убег в степь к печенегам. Матушка, сердешная, шум подняла. Наехала дружина наша, забрала меня.