Финри, покряхтывая от натуги, поползла, извиваясь, по полу; платье скользило по влажной земле. Наконец она прижалась спиной к стене и стала пробираться вдоль нее, ощупывая пальцами влажную каменную кладку.
— Ты здесь? — боязливо вскрикнула Ализ.
— Ну а где, по-твоему?
— А что ты делаешь?
— Пытаюсь освободить руки.
Платье возле талии за что-то зацепилось, да так, что порвалась ткань. Финри, елозя лопатками по стене, подобралась к тому месту, перебирая пальцами по лоскуту. Заржавелая скоба. Финри взялась соскребать похожую на окалину ржавчину большим и указательным пальцами. Под ней, даря внезапную надежду, обнаружилась зазубренная поверхность. Финри, как могла, развела запястья, стараясь угодить на нее стягивающими руки путами.
— Ну освободишь ты руки, — пронзительным голосом допытывалась Ализ, — дальше что?
— Твои освобожу, — сдавленно произнесла занятая делом Финри. — А потом ноги.
— И что? А дверь? Там же, наверно, часовые? Где мы? Что нам делать, если…
— Не знаю! — Финри понизила голос. — Не знаю пока. Победа дается не сразу.
Она усердно пилила веревку о скобу.
— По-бе-да да-ет… А!
Финри упала набок, ощутив, как на руке оставил жгучий след металл.
— Что?!
— Порезалась. Ничего, не волнуйся.
— Что значит «не волнуйся»! В плену у северян, и не волноваться! Да какое там северян — у дикарей! Ты разве не видела…
— Я в смысле, о порезе не волнуйся. Да, все я видела.
Необходимо сосредоточиться на том, что можно изменить. Свободные от пут руки — ради этого стоит побороться. Согнутые в коленях ноги ныли от напряжения, пальцы скользили от крови, лицо — особенно под повязкой — чесалось от пота. С каждым движением плеч нарастал гул в голове, жжение в шее. Веревки ерзали по полоске заржавленного металла — туда-сюда, туда-сюда. Финри в отчаянии причитала:
— Да-чтоб-вас-да-драть-вас-да-чтоб… А!
Все, лопнули путы! Первым делом она сдернула с глаз и отбросила повязку. Впрочем, на зрение это особо не повлияло. Щели света вокруг двери, между досками. Стены лоснятся сыростью, по полу разбросаны клочья грязной соломы. В нескольких шагах на коленях поникла Ализ — платье в грязи, связанные руки уныло висят спереди.
Поскольку лодыжки все еще связаны, Финри подскочила к ней вприпрыжку и встала на колени. Первым делом она стянула с Ализ повязку и взяла ее руки в свои. Заговорила медленно, глядя прямо в опухшие красноватые глаза:
— Мы сбежим. Мы должны. У нас получится. Вот увидишь.
Ализ кивнула, на губах обозначилась робкая, с проблеском надежды улыбка. Финри деловито глянула на ее запястья, вцепилась сломанными ногтями в узлы, зажав от усердия зубами кончик языка. Затекшие пальцы распутывали веревки…
— Откуда он знает, что они у меня?
Финри сковал холод. Точнее, мороз. Вопрос на языке северян и тяжелые шаги, все ближе. Чувствовалось, как рядом в полутьме тоже застыла, затаив дыхание, Ализ.
— Очевидно, у него свои способы.
— Пускай его способы канут в черноте темного мира, мне до них нет дела.
Голос великана — мягкий, тягучий, но определенно с призвуком гнева.
— Женщины принадлежат мне.
— Он хочет всего одну.
Второй голос звучал так, будто в горло насыпали песка, эдаким скрежещущим шепотом.
— И которую?
— Ту, что с коричневыми волосами.
В ответ сердито фыркнули.
— Нет. Я замыслил, что она принесет мне детей.
Глаза у Финри невольно округлились, дыхание перехватило. Это что, речь идет о… ней? Закусив губу, она взялась за путы Ализ с удвоенной силой.
— И сколько же тебе надо детей? — шелестел шепот.
— Сколько захочу, столько и надо. И детей благовоспитанных. По образу и подобию Союза.
— Чего?
— Ты слышал. Цы-ве-ле-зованных, — не без труда выговорил сложное слово великан.
— Которые едят вилкой и все такое? Был я в Стирии, был в Союзе. Цы-ве… — как ты ее там назвал — далеко не все, что требуется в этой жизни, поверь мне.
Пауза.
— А правда, что у них там есть дырки, куда срешь, а говно из-под тебя само уносится?
— Ну и что? Говно, оно и есть говно. И если уносится, то все равно куда-нибудь приплывает.
— Хочу цывелезацию. И детей цывелезованных хочу.
— Ну так пользуй ту, с желтыми волосами.
— Мне она не так радует глаз. И она трусиха. Только и делает, что плачет. А та, с коричневыми волосами, убила моего человека. В ней есть кость. Храбрость дети получают от матери. Зачем мне дети-трусы?
Шепот сделался тише, ушел за пределы слышимости. Финри, кляня все и вся, вцепилась в путы не только ногтями, но и зубами.
— Что они там говорят? — донесся шепот Ализ, прерывистый от страха.
— Нифево, — вгрызаясь в веревки, отозвалась Финри. — Нифево таково.
— Мы с Черным Доу скрепили союз кровью, — снова прорезался голос великана.
— Скрепить-то скрепили. Тут сомнения нет. Но учти, у него цепь верховного вождя.
— На его цепь я клал три кучи. Стук Врасплох хозяевами считает только небо и землю. А Черный Доу мне не указ.
— Так он и не указывает, а всего лишь учтиво просит. Можешь отказать. Я ему передам. А там посмотрим.
