— Да ладно тебе. — Зоб кое-как, с гудящей головой склонился, выкопал из слякоти рукоять меча и вжал ее в ладонь Жужела. — Кому ж ты хочешь его передать?
— А ты в точности все выполнишь?
— Выполню.
— Вот хорошо. Я бы мало кому доверил, но ты, Зобатый, прямой, как резак, все так говорят. Скажешь — как отрежешь. — Жужело улыбнулся. — Предай его земле.
— А?
— Похорони его со мной. Было время, когда я думал, что он — и благословение, и проклятие. Но на самом деле он — одно лишь проклятие, и я не хочу им проклинать еще какого-нибудь бедолагу-горемыку. Думал я, что он — и награда, и наказание. Но награда-то он только для таких, как мы.
Жужело кивнул на окровавленное древко копья.
— Или так, или… жить себе да жить до старости, пока молва о тебе не стихнет. Положи-ка его в грязь, Зобатый.
Он поморщился, приподнимая рукоять и перекладывая ее в руку Зоба, которую и сжал грязными пальцами.
— Непременно положу.
— По крайней мере, мне не придется его больше таскать. Сам же видишь, какой он чертовски тяжелый.
— Всякий меч — бремя. Когда человек его берет, он этого не чувствует. А вот со временем вес этот тяжелеет, как вериги.
— Хорошие слова. — Жужело оскалил зубы. — Мне б вот тоже не мешало какие-нибудь такие слова придумать. Слова, от которых у людей взор туманится слезами. Что-нибудь, достойное песен. Только я-то думал, мне еще на это годы отпущены. А ты за меня не можешь что-нибудь такое придумать?
— Слова, что ли?
— Ага.
Зоб покачал головой.
— Никогда не был в этом силен. А что до песен… Думаю, на эти выдумки куда как более горазды барды.
— Эти-то негодяи? Вот уж выдумщики, хлебом не корми.
Жужело посмотрел в опрокинутое небо с наконец-то скудеющими нитями дождя.
— Хоть солнце выходит, и то ладно.
Он качнул головой, по-прежнему улыбаясь.
— Нет, ну надо же. Ай да Шоглиг: взяла и наврала с три короба.
И умолк.
Дождь хлестал как из ведра, дальше двух десятков шагов не было видно ни зги. Люди Кальдера смешались с воинством Союза: копья и колья, руки и ноги, озверелые лица — все напирало, ломило, крушило друг друга. Рев, вой, вязнущие в жидкой грязи башмаки, оскальзывающие руки на скользких доспехах, склизких древках, липком от крови металле. Мертвые и раненые вылетали из гущи боя, или втаптывались в самую слякоть. Сверху то и дело падали стрелы, невесть откуда и кем пущенные, отскакивали от шлемов и щитов.
Третья яма — во всяком случае, насколько можно видеть — сделалась кошмарной трясиной, по которой медленно, как в дреме, пробирались адовы создания в грязевой оболочке, наваливаясь и коля друг друга, непонятно кто кого. Солдаты Союза перебрались через нее во многих местах. И не только через нее, но и через стену, откуда их ценой неимоверных усилий всякий раз сталкивал Белоглазый и растущая толпа раненых, пока еще способных держать оружие.
В горле у Кальдера першило от ора, но его никто не слышал. Все, кто мог держать оружие, сражались, а Союз все прибывал, волна за волной, натиск за натиском. Неизвестно, куда девался Бледноснег. Может, погиб. Сколько уже полегло. Такая мясорубка, в которой враг от тебя на расстоянии плевка в лицо, не может длиться долго. Человек не создан такое выстаивать. Рано или поздно одна из сторон поддастся, и это будет как крушение дамбы, все и сразу. И этот момент, судя по всему, недалек. Кальдер оглянулся.
Горстка раненых, горстка лучников, а за ними невнятные очертания сельской постройки. Там у него лошадь. Может, еще не поздно…
Из ямы выкарабкались какие-то люди и пробирались к нему. Секунду он думал, что это его молодцы, которым хватило ума спасаться бегством. И тут Кальдера обдало холодом: под слоем грязи он разглядел форму Союза, солдаты проскользнули сквозь брешь в изменчивой линии боя.
Он стоял, разинув рот, а они не мешкали. Все, бежать поздно. На него набросился старший офицер Союза без шлема, с языком, высунутым, как у запыхавшейся собаки. Он махнул грязнющим клинком, и Кальдер едва увернулся, влетев в лужу. Следующий удар он сумел отразить — такой силы, что меч дернулся, а руку словно тугой искрой прошибло до самого плеча.
Хотелось крикнуть что-нибудь мужественное, но вырвалось только:
— На помощь! Блядь! На помощь!
Его севший до сипоты голос никто не расслышал, а если и расслышал бы, то насрать. Каждый бился за собственную жизнь.
Никто бы не догадался, что Кальдера мальчишкой ежеутренне выволакивали во двор упражняться во владении копьем и мечом. Те занятия, впрочем, прошли мимо него. Он лишь неуклюже выставлял перед собой руки, как какая-нибудь пожилая матрона, трусливо идущая с веником на паука — рот открыт, влажные волосы лезут в глаза.
— Эх, надо было вырезать этот чертов…
