Ищейка не радовался. Он не хотел слушать вопли, не хотел слушать, как трещит вскипающий жир. Ему было не до смеху, когда по крепости разносилась сладковатая вонь горелого мяса, но он и не подумал остановить Доу. Порой надо вести себя по-доброму, однако сейчас был не тот случай. На войне милосердие и слабость — одно и то же, и за благие решения наград не дают. Он давно уяснил эту истину, спасибо Бетоду. Может, теперь дикари с востока дважды подумают, прежде чем совершать ночную вылазку и портить защитникам завтрак.
Казнь заодно могла укрепить боевой дух среди людей Ищейки, потому как люди все больше отчаивались. Две ночи назад кое-кто из них попытался бежать: дезертиры оставили пост и перебрались через стену. Теперь их головы торчали на пиках перед рвом Бетода. С такого расстояния лица было сложно рассмотреть, но что-то подсказывало: рожи у мертвецов злые и невеселые. Как будто он виноват в их гибели. Как будто мало ему упреков от выживших…
Он хмурился, глядя, как проступают из темноты и утренней дымки силуэты шатров и знамен Бетода. Что еще оставалось делать? Только ждать. Люди смотрели на него с надеждой, в ожидании чуда, спасения. Но Ищейка не умел творить чудес. Вот тебе долина, вот стена, и никакого пути к отступлению. Последнее, кстати, и было изюминкой плана. Удастся ли выстоять еще один день? О том же он думал и вчера утром.
— Ну, что на сегодня приготовил Бетод? — пробормотал он себе под нос. — Что задумал?
— Бойню? — буркнул Молчун.
Ищейка бросил на него тяжелый взгляд.
— Я бы сказал «атаку», но не удивлюсь, если до конца дня она превратится в то, о чем ты говоришь. — Он прищурился и посмотрел вдаль, на утопающую в тенях долину, надеясь увидеть то, чего ждал долгих семь дней. Знак, что идет армия Союза. Однако за лагерем Бетода, позади его шатров, знамен и моря людей не было ничего — лишь голая каменистая земля и дымка, что стекалась в темные расселины.
Тул ткнул его в ребра огромным сильным локтем.
— Что-то мне план разонравился. Дождаться Союза? Выглядит слишком рискованно. Можно еще передумать?
Ищейка не рассмеялся. Веселья в нем не осталось.
— Вряд ли.
— Да. — Великан грустно выдохнул. — Вряд ли.
Семь суток прошло с того дня, как на стену впервые набросились шанка. Семь дней, а казалось, что миновало семь месяцев. В теле не осталось ни единого мускула, который бы не болел. Логен был весь покрыт синяками, рубцами, ссадинами, ушибами и ожогами. Длинный порез на ноге он перевязал, как и отбитые ребра; в волосах скрывалась пара здоровенных шишек; плечо ныло в том месте, где на него пришелся удар щитом. Рассаженные колени опухли, так часто он пытался достать ими дикарей и, промахиваясь, бил по камням. Все его тело превратилось в один большой синяк.
Остальные чувствовали себя не лучше. Даже дочь Круммоха умудрилась где-то оцарапаться. Позавчера один из парней Трясучки лишился пальца, мизинца на левой руке. Теперь морщился, глядя на замотанный в грязные тряпки обрубок.
— Жжется, — сказал он, посмотрев на Логена. Сжал и разжал кулак.
Наверное, Логену следовало его пожалеть, ведь он и сам помнил боль от потери пальца. Еще сильнее было разочарование — осознание, что он лишился частички собственной плоти. Однако в сердце уже не осталось сочувствия, разве что к себе самому.
— Да, и у меня жгло, — обронил он.
— Чувство, будто палец еще на месте.
— Да.
— Оно пройдет?
— Со временем.
— Долго ждать?
— Скорее всего, дольше, чем нам осталось.
Воин медленно и горько кивнул.
— Понятно.
Казалось, за семь дней натерпелись и камни, и отсыревшие доски самой крепости. Новый парапет обрушился, его по мере сил восстановили, теперь он снова крошился. Подпертые изнутри булыжниками, ворота годились разве что на топливо для костра; сквозь дыры проходили лучи рассветного солнца. Один хороший удар — и они рухнут. Да что там, один удар — упадет и Логен.
Он отхлебнул из фляги протухшей воды. Воду уже черпали с самого дна бочек. Еды тоже не хватало, как и всего остального. Но больше всего не хватало надежды.
— Я еще жив, — уныло прошептал Логен. Радости в его голосе прозвучало даже меньше, чем обычно. Далекий от цивилизации, он с радостью променял бы крепость Круммоха на мягкую постель, возможность поссать в дыру в странной уборной и даже презрительные взгляды тощих, изнеженных болванов. Когда он в тысячный раз спрашивал себя, зачем вернулся, из-за спины донесся голос Круммоха-и-Фейла.
— Ну и ну, Девять Смертей, да ты никак притомился?
Логен насупил брови. Бред здоровенного горца уже порядком бесил.
— Дел выше крыши, если ты не заметил.
— Заметил. К тому же я и сам неплохо вложился, да, лапочки? — Трое его детей переглянулись.
— Да? — тонким голоском ответила девочка.
Круммох сердито посмотрел на них.
— Не нравится, какая пошла игра? А ты, Девять Смертей? Луна тебе больше не улыбается? Ты напуган?
Логен пристально и сурово посмотрел на жирного ублюдка.
— Просто устал, Круммох. Надоела твоя крепость, твоя жрачка и больше всего — твоя сраная болтовня. Уж больно противно ты хлопаешь жирными губами. Иди-ка отсюда и засунь луну себе в задницу.
