– Мне все равно, кто из вас станет вождем, – сказал он. – Я пойду за любым. Ясно, что это должен быть один из вас.
Тул угрюмо посмотрел на Доу, тот ответил свирепым взором снизу вверх.
– Я не могу пойти за ним, – пророкотал Тул, – а он не пойдет за мной.
– Точно, – сказал Доу. – Мы уже говорили об этом. Так не годится.
Тул покачал головой.
– Вождем не может быть ни один из нас.
– Да, – подтвердил Доу. – Ни один из нас. – Он цыкнул зубом, шумно втянул в себя сопли и харкнул в грязь. – Поэтому им должен быть ты, Ищейка.
– Поэтому – что? – отозвался тот, широко раскрыв глаза и уставившись на него.
Тул кивнул.
– Ты вождь. Мы все согласны.
– Угу, – проговорил Молчун, даже не подняв головы.
– Девятипалого нет, – сказал Доу, – Тридубы нет, так что остался ты.
Ищейка сморщился. Он ждал, что Трясучка закричит: «Что, он? Он – вождь?» Ждал, когда все начнут смеяться и скажут ему, что это шутка. Черный Доу, Тул Дуру Грозовая Туча, Хардинг Молчун и две дюжины карлов в придачу пойдут за Ищейкой и будут делать то, что он скажет? Ничего глупее он в жизни не слышал! Однако Трясучка не смеялся.
– Что ж, полагаю, это хороший выбор. Как раз это я и хотел предложить. Пойду скажу моим парням.
Он повернулся и ушел в лес, оставив Ищейку с разинутым ртом.
– Но как насчет остальных? – прошипел он, когда Трясучка удалился за пределы слышимости, и сморщился от боли, снова пронзившей ребра. – Там двадцать гребаных карлов, и они нервничают! Им нужен вождь с именем, за которым можно идти!
– У тебя есть имя, – ответил Тул. – Ты перешел через горы с Девятипалым, ты все эти годы дрался с Бетодом. У тебя самое серьезное имя из всех, кто остался. Ты видел больше битв, чем любой из нас.
– Ну, разве что видел…
– Ты вождь, – отрезал Доу, – и закончим на этом. Ну да, ты не самый жестокий убийца со времен Скарлинга, и что с того? Крови на твоих руках достаточно, чтобы я пошел за тобой, а лучшего разведчика вообще не сыскать. Ты знаешь, как вести за собой людей. Ты знал лучших в этом деле. Девятипалый, Бетод и Тридуба – ты воевал с ними и видел их вблизи, ближе не бывает.
– Но я же не могу… То есть… Я никогда не умел приказывать так, как Тридуба…
– Никто так не умел, – сказал Тул, кивая на землю. – Но Тридубы больше нет, как это ни жалко. Ты теперь вождь, а за тобой стоим мы. Если кто-то не захочет выполнять твои приказы, ему придется говорить с нами.
– И разговор, мать его, будет короткий, – добавил Доу.
– Ты вождь. – Тул повернулся и зашагал к деревьям.
– Решено. – Черный Доу последовал за ним.
– Угу, – произнес Молчун, пожимая плечами, и двинулся в ту же сторону.
– Но… – пробормотал Ищейка. – Погодите…
Они ушли. Похоже, он действительно стал вождем.
Некоторое время он не двигался с места, стоял и моргал, не зная, что и думать. Он никогда прежде не возглавлял людей. Сейчас он не чувствовал в себе никакой перемены. У него не родилось никаких мыслей и соображений насчет того, что делать дальше и что сказать людям. Он чувствовал себя идиотом. Еще больше, чем обычно.
Ищейка встал на колени между двумя могилами, погрузил руку в рыхлую почву и ощутил ее, холодную и влажную, на своих пальцах.
– Прости, девочка, – пробормотал он. – Ты не заслужила такого.
Потом крепко сжал горсть земли и раздавил ее в ладони.
– Прощай, Тридуба. Попробую делать то, что делал бы ты. Возвращайся в грязь, старина.
Он встал, вытер ладонь о рубашку и пошел прочь, возвращаясь к живым, оставив двоих лежать в земле.
Наставник Глокта стоял посреди огромного пустынного холла. Томясь в ожидании, он вытянул изогнутую шею в одну сторону, затем в другую; привычно хрустнули позвонки, по изувеченным мышцам между лопаток растеклась привычная боль.
«Зачем я делаю это, если мне больно? Зачем мы себя мучаем – трогаем языком язвочку, сдираем волдырь, сковыриваем с раны подсохшую корку?»
– Зачем? – еще щелчок.
Мраморный бюст у подножия лестницы хранил презрительное молчание.
«Как знакомо… Иного я и не ожидал».
Глокта зашаркал по плиткам пола, подволакивая безжизненную ногу; под сводчатым лепным потолком звонким эхом разносился стук трости.
Среди дворян открытого совета лорд Ингелстад, хозяин этого в высшей степени роскошного холла, занимал в высшей степени скромное положение. За последние годы дела благородного семейства серьезно пошатнулись, от былого богатства и влиятельности не осталось и следа.
«И чем ничтожнее человек, тем на большее притязает. Почему они вечно не могут понять? Неужели не ясно, что на фоне большого ничтожное выглядит еще ничтожней?»
Где-то в сумраке невидимые часы исторгли из механического чрева несколько гулких ударов.
