Таким образом, прошло полных четырнадцать суток, а Курт фон Редвиц все еще не появлялся на скале Лорелеи. Очевидно, с ним что-нибудь случилось дорогой, думала черная Лорелея и этим утешала себя. Снова появилась она на пятнадцатую ночь в своей соблазнительной одежде на вершине скалы и опять стала всматриваться вдаль по реке. Освещенная луной вода, как серебряная лента, развертывалась у ног Лорелеи. Наконец она увидела вдали лодку с сидящим в ней одиноким гребцом. Он действовал веслами с такой баснословной быстротой, точно ему каждая минута была дорога, точно от своевременного прибытия к цели зависело счастье всей его жизни.
— Это он, — радостно воскликнула Лорелея в сильном волнении, прижимая руки к груди, — это Курт фон Редвиц, муж Гунды. Наконец-то мое долготерпение будет вознаграждено. Война, которую затеял против меня Андреас Зонненкамп и в которой я была побеждена, теперь снова разгорится. Но нынче победа мне обеспечена, потому что теперь я держу в руках то, что для Зонненкампа дороже всего на свете, — счастье его дочери.
Лодка, плывшая по течению и подгоняемая попутным ветром, быстро подошла к скале. Теперь предстояла трудная задача: благополучно проскочить через бурун, крутившийся у подножия скалы; но человек, сидевший в лодке, по-видимому, был подготовлен. Ловким поворотом руля он избежал опасности и благополучно ввел лодку в тихую бухту, образуемую двумя рифами, торчавшими из воды, как открытая пасть. В следующую минуту отважный пловец, стройный, красивый, темноволосый молодой человек, укрытый широким плащом, бросил в лодку весла, крепко привязал ее и устремился с раскрытыми объятиями наверх скалы. Красавица наверху стояла неподвижно; она не сделала шага навстречу прибывшему, но по лицу ее скользнула торжествующая улыбка.
— Лорелея, обожаемая Лорелея! — воскликнул юноша, и голос его дрожал от волнения. — Как я счастлив, что наконец добрался до тебя… Дорогая… ненаглядная… теперь мы никогда не расстанемся.
Чернокудрый юноша бросился на колени перед своей богиней, обнял ее пышный стан и прижал к нему свое пылающее лицо. Лорелея подняла своего возлюбленного, прижала к себе его лицо, прильнула губами к его губам и долгим, бесконечным страстным поцелуем довела его до безумия. Обняв его еще крепче, она подвела его к обрыву скалы, на котором сама только что сидела. Здесь они оба опустились наземь, крепко и страстно обнимая друг друга, снова упивались поцелуями. Лорелея прижалась своей, точно выточенной из мрамора, грудью к груди влюбленного юноши.
А внизу, у их ног, бурлил Рейн; его волны одна за другой старались взобраться на скалу, точно им было любопытно посмотреть, чем забавляются там наверху эти двое, послушать, что они рассказывают друг другу. Но Водяной не хотел, чтобы за влюбленными подсматривали, поэтому он сейчас же возвращал обратно в свое лоно любопытных. Они должны были бежать дальше и могли только рассказывать шепотом встретившимся волнам, что там наверху снова появилась Лорелея и душит в своих объятиях новую жертву — прекрасного бледного юношу.
— Ты долго заставил меня ждать, Курт, — говорила Лорелея, нежно гладя своей мягкой ручкой темные кудри Редвица, — они, вероятно, задержали тебя, потому что на проезд тебе не могло понадобиться больше недели.
— Это так бы и было, — ответил Редвиц, — если бы со мной не случилось дорогой в маленькой деревушке одного приключения, которое чуть совсем не помешало моему приезду. В одну темную, душную ночь, будучи не в состоянии выносить жары и духоты моей комнаты, я захотел выйти на свежий воздух, но, спускаясь по темной лестнице, я оступился, упал и повредил ногу. Я сначала не хотел обращать на это внимания и намеревался продолжать путь, но к утру нога сильно распухла, и врач, которого я был вынужден призвать, объявил, что вследствие разрыва кровеносного сосуда образовалось внутреннее кровоизлияние и что я должен выждать довольно долгое время, прежде чем пуститься в дорогу, если не желаю совсем остаться без ноги. Я проклинал судьбу, но это не помогло: я не мог ступить ни шагу и волей-неволей должен был подчиниться лечению, прописанному мне врачом. Но, к счастью, моя здоровая натура справилась с делом скорей, чем того ожидал старый доктор, и через две недели я уже настолько поправился, что мог сесть в почтовую карету и продолжать путь. И вот я здесь… с тобой, моя милая, дорогая, желанная Лорелея! Теперь ты моя, я сдержал свое слово, твоя очередь сдержать свое. Я бросил все, что имел, я принес тебе в жертву все, что любил и что было мне дорого: жену, ребенка, честное, уважаемое имя…
Красавица быстро закрыла ему рот своей ручкой, она не хотела, чтобы он вспоминал, к каким жертвам его принудила ее любовь.
— Не думай о прошлом, — шептала она ему страстным голосом, — оно умерло как для тебя, так и для меня. Теперь мы навеки принадлежим друг другу. Возьми меня, я — твоя, делай со мной, что хочешь. Я дам тебе такое счастье, Курт, какого до тебя ни один человек не испытывал.
