— Дай Бог, чтобы Гунде никогда не пришлось раскаяться, что она оттолкнула от себя такого благородного, преданного человека. Мне кажется, Бруно, — продолжала она, — будет лучше, если мы скорей удалимся из Тешеня, пока ты еще не видел своей возлюбленной.
— Жена права, — сказал Лейхтвейс, — и хотя я лично предполагал оставить вас еще на несколько дней в Тешене, чтобы съездить в Дрезден, подготовить кое-что для одного очень хорошего дела, но ради тебя изменю свой план. Завтра утром, поддержав силы хорошим сном, мы пустимся в путь.
— Прошу тебя, атаман, — сказал Бруно, освобождая свою руку, — откажись от этого намерения и приведи в исполнение первоначальный план. Предоставь мне еще раз увидеть горячо любимую девушку. Если мне даже и не удастся поговорить с ней, я все-таки могу хоть издали полюбоваться ею во время венчания, спрятавшись, конечно, переодетым где-нибудь в церкви. Поверь мне, когда я увижу ее рядом с другим, в подвенечном наряде, сияющую счастьем, я спокойнее уйду от нее, так как буду знать, что она навсегда потеряна для меня.
— Ну, хорошо, — сказал Лейхтвейс после некоторого колебания. — Мы останемся еще на денек в Тешене, и завтра все отправимся на свадьбу Гунды, само собою разумеется, переодетыми, о чем я должен еще позаботиться. Теперь же, Бруно, иди спать, хотя ты и потерял возлюбленную, но зато вместо нее приобрел хорошего, верного друга. И я еще не знаю, много ли ты проиграл от этой замены.
Бруно, опустив голову на грудь, удалился. Четверть часа спустя в комнате, занимаемой Лейхтвейсом и его женой, погас огонь. Супруги легли спать и первый раз после долгих ночей Лора уснула в объятиях своего милого мужа на мягкой постели, в чистой комнате, и сладкие сны носились над ней.
Тем временем молодой купец Адолар Баррадос, насколько мог незаметно, пробрался к буфету. Обменявшись несколькими словами с Ольгой, он вышел. На темном дворе он с трудом мог разглядеть что-нибудь, и только луч света, падавший из щели какого-то окна, дал ему понять, что тут находится комната, про которую говорила хозяйская дочь. Увидев маленькую приотворенную дверь, он шмыгнул в нее и очутился в темном, узеньком коридорчике. В эту минуту на другом его конце показалась широкоплечая фигура Матиаса Винклера. Движением руки хозяин показал Адолару Баррадосу, что он может войти.
— Что вы делаете? — крикнул удивленный хозяин. — Зачем вы запираете?
— Затем, что мне необходимо поговорить с вами без свидетелей, — ответил Баррадос. — Нам не должны помешать.
Матиас Винклер кинул внимательный и несколько недоверчивый взгляд на своего гостя. Он был не особенно высок, но все части его тела имели такую соразмерность форм, какую хозяину редко приходилось видеть. Ноги его были прямы и сильны, грудь выпуклая, а ослепительно белая шея поддерживала обрамленную черными кудрями голову, которая, по своей красоте, была достойна кисти художника. Большие черные глаза отличались природным умом, но имели какой-то грустный, тоскливый взгляд, как у влюбленных женщин.
Когда хозяин взглянул на маленькие, белые и тонкие руки юноши, его изящной формы ноги и вьющиеся волосы, то решил, что этот странствующий торговец принадлежит, очевидно, к знатной фамилии, потому что в его внешности было слишком много аристократизма. Его одежда также подтверждала это предположение: на нем был коричневый бархатный кафтан, высокие, доходящие почти до колен, ботфорты с серебряными шпорами, а на левом боку висела шпага, ножны которой были художественной работой.
— Сядемте, Матиас Винклер, — сказал незнакомец, пододвигая самому себе стул к деревянному столу. — Вы курите? В таком случае пользуйтесь моим портсигаром. С сигарой или папиросой охотнее болтается.
Хозяин поблагодарил, сказав, что хотя он любит пожевать немного табаку, но не курит.
— Это меня удивляет, — иронически улыбнулся незнакомец, — кто имеет так много дела с табаком, как вы, тот в конце концов должен и употреблять его.
Эти, казалось, безобидные и равнодушные слова удивили и смутили хозяина: краска сбежала с лица старика, и его руки, ухватившиеся за край стола, сильно задрожали.
— Что вы хотите этим сказать? — с трудом проговорил Матиас Винклер. — Я трактирщик, какое мне дело до табака?
— Неужели вы станете отрицать, — продолжал Баррадос, — что в настоящую минуту двадцать тюков австрийского табака лежат в вашем погребе, где останутся, пожалуй, не очень долго, так как сегодня же ночью будут переправлены через саксонскую границу? Когда приедут ваши ночные гости?
— Мои ночные гости? Что вы хотите этим сказать?
— Не волнуйтесь, — засмеялся незнакомец, — я не шпион, господин Винклер, и меня нечего бояться. Ваших же ночных гостей я считаю контрабандистами; не будете же вы отрицать, что сегодня ночью ждете их?
Матиас Винклер отскочил: одно мгновение он стоял в нерешительности, затем подскочил к двери, выдернул ключ из замка и поспешно спрятал в свой карман.
