— Он сделает это, господин Зонненкамп, твердо надейтесь на это: он сделает это, избрав меня своим орудием. Я с моими людьми отправлюсь в погоню за злодеем. И если это действительно контрабандист, который знает все горные дороги и тропинки, то ему придется померяться силами с Генрихом Антоном Лейхтвейсом. Хотя я и чужой в этом краю, но так привычен к горам и лесам, что мне будет нетрудно найти следы похитителя.
— Лейхтвейс, — проговорил Зонненкамп, схватив обе руки разбойника и крепко пожав их. — Лейхтвейс, ты возвращаешь меня к жизни. Да, если кто может вернуть мне Гунду, то это только ты.
— Я могу и хочу этого, господин Зонненкамп, — ответил разбойник. — Не будем же терять времени. Идите в гостиницу и отдохните. Доверьте мне преследование похитителя вашей дочери. Генрих Антон Лейхтвейс отнимет у него добычу.
С этими словами Лейхтвейс хотел удалиться, но чья-то рука удержала его.
— Еще минуту, — воскликнул Редвиц, взглянув на разбойника, — вы не должны препятствовать мне следовать за вами, я жених ее! Негодяи вырвали сердце из моей груди, разлучив меня с Гундой. Моя обязанность — посвятить свою жизнь спасению любимой девушки. Я иду с вами, Лейхтвейс, и буду сражаться около вас, если это будет нужно.
— В таком случае — добро пожаловать, — ответил разбойник и чистосердечно протянул руку молодому человеку, который на это без колебаний ответил тем же. — Вы правы, это ваша обязанность спасти любимую девушку.
— А теперь идем. Мои люди, вероятно, с нетерпением ждут меня. Между тем есть человек, который не менее вас, фон Редвиц, готов положить за Гунду свою душу, свою жизнь. Он когда-то также любил вашу невесту и хотя несколько минут назад чувствовал против вас злобу за то, что вы, сами того не подозревая, а может быть, даже и не желая, отвратили от него сердце любимой девушки, но, в мгновение, когда случилось это несчастье, всякая ненависть и ревность исчезли из сердца этого благородного человека. Он будет сражаться вместе с вами за вашу невесту.
Затем Лейхтвейс увел Редвица, тогда как Зонненкамп остался в церкви, погруженный в глубокое уныние.
— Великий, милостивый Боже! — бормотал несчастный отец, поднимая руки к Небу. — Теперь я познаю Твое могущество и мудрость Твоих предначертаний. Этого разбойника, которого весь свет преследует и избегает, я однажды спас вместе с его людьми от голода в подземной пещере, когда его смертельный враг Батьяни решил погубить его, и за эту помощь, оказанную мною несчастному, он сегодня делается спасителем моего ребенка.
Мирно покоился лес, ни один лист не шелохнулся на деревьях, ни одна былинка не качнулась на земле, в воздухе все замерло, гробовая тишина царила в горах. Там, где плакучие ивы опускали в Эльбу свои длинные, гибкие ветки, причалила лодка, на дне которой лежала бледная девушка с закрытыми глазами. Находящиеся в лодке три человека, подъехав под зеленую завесу, поспешили покинуть лодку. Они знали, что их преследуют по пятам и что, не теряя ни минуты, они должны перебраться в горы, чтобы замести свои следы. Король контрабандистов нагнулся и поднял Гунду. Двое его товарищей также выскочили из лодки и вместе с ним поднялись на берег с молодою девушкой, все еще находившейся в бессознательном состоянии, и скрылись за деревьями густого леса. Гунда покоилась на руках Гаральда, который рассматривал ее с живейшим интересом.
— Я должен был бы последовать совету матери и не браться за это дело, — бормотал он, — это скверная вещь: выкрасть бедную девушку в день ее свадьбы. Кто знает, что замышляет этот Адолар Баррадос? Какая судьба ожидает несчастную, когда я передам ее в его руки? Но я должен исполнить свое дело — возвращаться назад поздно, хотя мне будет очень досадно, если это прелестное юное создание попадет в плохие руки.
Под большим, развесистым дубом стояли носилки, приготовленные контрабандистами, сплетенные из древесных ветвей и покрытые шерстяным платком. Гаральд опустил на них Гунду, кивнул головой, и его помощники, подняв носилки, понесли их по лесу. Гаральд шел рядом. В эту минуту он был занят своим складным ружьем, настоящим чудом механики, которое в одну минуту могло превратиться в трость для гулянья. Он его собирал и заряжал. Хотя Гаральд не боялся нападения, так как в Тешене, вероятно, никто еще не догадывался о похищении, — но все-таки, по привычке, хотел быть готовым ко всяким случайностям. Он забил шомполом пулю в дуло ружья, надел пистон на курок и затем вскинул ружье на левое плечо.
