Бушмены… Смит попытался улыбнуться. Сморщенный гном с широким сплющенным носом и выпуклыми бровями наблюдал за негром. Он был, вероятно, не более пяти футов ростом и держал в руках лук длиной менее ярда. Пять или шесть стрел торчали из подвешенного к бедру колчана, сделанного, по-видимому, из древесной коры. Одежду его составляла треугольная набедренная повязка и широкая шкура, перекинутая через плечо. У пояса висела кожаная фляга.
Бушмен заговорил. Смит как-то читал, или, может быть, слышал от Гриммельмана о языке бушменов. Однако их речь, словно пришедшая из древнейших времен, была так непохожа на все, что он слышал прежде. Гном издавал удивительные, какие-то нечеловеческие звуки: это было щелкание и чмоканье, рокотание и карканье. О чем говорит этот маленький человек? Что они с ним сделают? Внезапно ему захотелось остаться одному; лучше умереть в одиночестве, чем оказаться в руках людей из каменного века. Они будут его пытать, разрежут на части и съедят. Смит пошарил вокруг себя рукой по песку и нащупал камень величиной с кирпич.
Крошечная морщинистая женщина с лицом монгольского типа, словно обтянутым тканью, одетая в свободную бесформенную шкуру, отделилась от толпы и направилась к старику. Она держала в руках палку, к которой были привязаны страусовые яйца. Отвязав одно, женщина протянула яйцо бушмену. Тот взял его. Вода. Они действительно переносили воду в скорлупах.
Бушмен вынул пробку и передал яйцо Смиту. Негр стал жадно пить. Жидкость была горячей, соленой и чем-то пахла, но это была вода! Теперь он проживет еще некоторое время. Смит заставил себя отдать яйцо бушмену. Как бы они не решили, что он принесет им чересчур много забот, если выпьет целую скорлупу, и не застрелили бы его отравленной стрелой из лука.
Коротышка, забрав страусовое яйцо, отошел от негра к остальным бушменам и обратился к ним с речью, объясняясь все теми же странными звуками; кое-кто отвечал ему, но большинство стояли и слушали. Бушмен, вероятно, был вождем, а группа состояла из членов его семьи, или была с ним в кровном родстве, или же, возможно, представляла собой род.
Смит поднялся на ноги. Бушмены могли спасти его, вывести из пустыни. У него вновь закружилась голова. Он сделал несколько неверных шагов в. сторону, отчаянно стараясь удержаться на ногах. Он не должен быть обузой; бушмены куда-то идут, и Смит хотел идти с ними. Они не причинят ему вреда, но вполне могут бросить в песках.
Он выпрямился, и земля перестала двигаться, головокружение прошло. Показывая на него пальцами, бушмены расхохотались. Один из них изобразил обморочное состояние, а все остальные, забавляясь, последовали его примеру. Смит наблюдал за ними с легкой улыбкой на губах. Неожиданно он понял, что они сейчас уйдут.
— Эй, не подождете ли вы секунду? — это был его голос, но какой-то хриплый и истеричный. Рот болел, а язык так распух, что поворачивался с трудом. Бушмены, уже отошедшие от него, остановились и оглянулись. Смит пошел к ним, пытаясь объясниться жестами. Он показывал то на себя, то на них и передвигал пальцами, как это обычно делают дети, изображая идущего человека.
Бушмены поняли. Одни нахмурились, другие рассмеялись. Все смотрели на вождя. Тот потер морщинистые скулы, пригладил рыжеватые волосы и потрогал мочку уха. Потом сделал знак, разрешающий Смиту присоединиться к ним. Затем он повернулся и пошел. Все они — с десяток низкорослых мужчин, женщин, детей и высокий негр — двинулись за ним.
До сознания Смита дошло, что на нем ровным счетом ничего нет. В его памяти стали всплывать смутные картины. Он вспомнил ту прохладную ночь, когда, сбросив одежду, пошел навстречу ветру, спеша пересечь пустыню, пока не наступит жара, от которой он лишался рассудка. Смит шагал, стараясь не наступать на большие камни. Ноги болели, в животе бурлило от выпитой воды, но голова становилась ясной. Он пытался не отставать от бушменов, однако это было но так-то просто: маленькие человечки двигались довольно быстро.
Тут Смиту пришла в голову любопытная мысль. Он говорил с бушменами по-английски, но язык этот был им непонятен и звуки его речи казались им бессмысленными. Вероятно, никто из них никогда не слыхал ни английского, ни немецкого ни даже любого африканского языка. Они были аборигенами, живущими в самых глухих уголках пустыни, и избегали встреч с белым человеком. Самое любопытное в этой ситуации то, что и сам-то он был негром.
Будь он белым, навряд ли ему удалось бы остаться живым. Бушмены, наверное, не подошли бы к нему, бросив умирать от жажды в пустыне. Или, может быть, убили бы его. При встрече с бушменами лучше быть негром, чем одиноким, безоружным и беспомощным белым… Бушмены думали, что Смит африканец.
Он еще не чувствовал себя в безопасности, так как слышал, что бушмены недолюбливают негров, живущих с ними по соседству. Бушмены — охотники, а негры разводят скот и ведут оседлый образ жизни, поэтому вражда их стара, как мир. Но у Смита не было другого выбора. Он должен был остаться с ними или умереть.
