Жалость к ней навалилась на меня, придавила. Даже если она позовет стражу, даже если ей поверят, все равно помочь ничем не смогут. Я был спутником Ахилла, я был неуязвим.
Чувства эти, похоже, отразились у меня на лице: она отшатнулась, как ужаленная, и снова вспылила:
– Ты злишься, потому что он женился на мне, потому что он делил со мной ложе. Ты ревнуешь. И не зря. – Она вскинула подбородок, совсем как прежде. – Он возлег со мной не раз.
– Прости, – снова сказал я.
Ничего лучше я не мог придумать. Он не любил ее и никогда не полюбит.
Она будто услышала мои мысли, и лицо у нее сморщилось. Слезы закапали на пол, капля за каплей серый камень чернел.
– Позволь мне послать за твоим отцом, – сказал я. – Или за прислужницей.
Она подняла на меня глаза.
– Прошу тебя… – прошептала она. – Прошу, не уходи.
Она дрожала всем телом, будто едва народившееся существо. До этого все ее беды были маленькими, и кто-нибудь всегда был готов ее утешить. А теперь ей осталась только эта комната с голыми стенами и одним-единственным стулом, каморка для горестей.
Почти против своей воли я шагнул к ней. Она тихонько вздохнула, будто сонный ребенок, и с облегчением поникла в моих объятиях. Ее слезы просочились сквозь мой хитон, мои руки лежали на изгибах ее стана, я чувствовал теплую, нежную кожу ее плеч. Наверное, так же ее обнимал и он. Но Ахилл теперь казался чем-то далеким, в этой угрюмой, унылой комнате не было места его лучезарности. Жаркой щекой – словно горя в лихорадке – она прижималась к моей груди. Я видел только ее макушку, завитки и сплетения блестящих темных волос, бледную кожу под ними.
Через какое-то время рыдания унялись, и она притянула меня еще ближе. Принялась гладить по спине, вжалась в меня всем телом. Поначалу я ничего не понял. Затем до меня дошло.
– Ты же не хочешь, – сказал я.
Я хотел было отстраниться, но она слишком крепко меня держала.
– Хочу.
Пронзительность ее взгляда была почти пугающей.
– Деидамия. – Я попытался воскресить в себе голос, которым заставил повиноваться Пелея. – Стража за дверью. Тебе нельзя…
Но теперь она держалась спокойно, уверенно.
– Они нас не побеспокоят.
Я сглотнул, в горле от паники пересохло.
– Ахилл будет искать меня.
Она печально улыбнулась:
– Здесь он тебя искать не будет.
Она взяла меня за руку.
– Идем, – сказала она.
И повела меня в опочивальню.
Я спрашивал Ахилла о ночах, что они провели вместе, и он все мне рассказал. Никакой неловкости он при этом не испытывал – между нами не было ничего запретного. Ее тело, говорил он, было мягким и маленьким, как у ребенка. Она пришла к нему в покои ночью, вместе с его матерью, и легла рядом с ним. Он боялся причинить ей боль, все произошло быстро, оба не произнесли ни слова. Он с трудом подыскивал слова, пытаясь описать терпкий, тяжелый запах, влагу меж ее бедер. «Скользкая, – сказал он, – как масло». Мне хотелось знать больше, но он только покачал головой: «Я и не помню ничего толком. Было темно, я ничего не видел. Хотел только, чтобы все закончилось. – Он погладил меня по щеке. – Я скучал по тебе».
Дверь закрылась за нами, и мы остались одни в скромной комнатке. Стены были увешаны ткаными покрывалами, пол устлан мягкими овечьими шкурами. Постель была придвинута вплотную к окну, чтобы можно было уловить хотя бы дуновение ветерка.
Она стянула платье через голову, бросила его на пол.
– Я красивая? – спросила она меня.
Ответ, к счастью, был прост.
– Да, – сказал я.
Ее тело было маленьким и хрупким, только самую малость выпирал живот, в котором росло дитя. Я не мог отвести взгляда от того, чего не видел никогда прежде: маленького пушистого треугольника с убегавшими к животу темными редкими волосками. Она заметила, куда я смотрю. Взяв меня за руку, она прижала ее к этому месту, источавшему жар, будто тлеющие в очаге угли.
Под пальцами у меня заскользила кожа, теплая, нежная и до того тонкая, что даже страшно стало – не порвется ли от прикосновения. Другой рукой я погладил ее по щеке, ощутил бархатистость под глазами. Глядеть ей в глаза было невыносимо: в них не было ни надежды, ни наслаждения, одна решимость.
Я чуть не сбежал тогда. Но сдался, представив себе, как опадет ее лицо от новой горести, нового разочарования – и еще один мальчишка откажет ей в желаемом. И я позволил ее слегка трясущимся рукам увлечь меня на постель, направить меня меж бедер, туда, где нежная кожа разошлась, истекая медленными, теплыми слезами. Почувствовав противление, я было отодвинулся, но она резко мотнула головой. Ее личико было напряженным, сосредоточенным, зубы сжаты, как от боли. Для нас обоих стало облегчением, когда кожа наконец подалась, впустила меня. Когда я проскользнул внутрь ее, в обволакивающее тепло.
