Я думал об этом всю ночь: о Брисеиде и нашем ребенке. Представлял себе неуверенные шажки, темные волосы, огромные – как у матери – глаза. Представлял себе нас у огня, меня с Брисеидой и ребенка, играющего с деревянной игрушкой, которую ему вырезал я. Но была в этой картине какая-то пустота, боль отсутствия. Где же Ахилл? Умер? Или его никогда и не было? Я не мог так жить. Но Брисеида меня об этом и не просила. Она предложила мне все сразу: и себя, и дитя, и – Ахилла.
Я повернулся к Ахиллу.
– Тебе когда-нибудь хотелось детей? – спросил я.
Глаза у него были закрыты, но он не спал.
– У меня есть дитя, – ответил он.
Всякий раз, вспоминая об этом, я вновь испытывал потрясение. Его с Деидамией дитя. Мальчик, сказала Фетида, по имени Неоптолем.
– Тебе хотелось бы его увидеть?
Ахилл помотал головой:
– Хорошо, что его воспитывает моя мать. С ней ему будет лучше.
Я так не думал, но теперь не время было об этом говорить. Я выждал немного, вдруг он спросит, хотелось ли мне иметь детей. Но он не спросил, а затем – задышал ровнее. Он всегда засыпал раньше меня.
– Ахилл?
– Ммм?
– Тебе нравится Брисеида?
Он нахмурился, но глаз не открыл:
– Нравится?
– Тебе с ней хорошо? – спросил я. – Ну, понимаешь?
Он открыл глаза – не такие уж они были и сонные.
– А дети тут при чем?
– Ни при чем.
Но видно было, что я лгал.
– Она хочет ребенка?
– Может, и хочет, – сказал я.
– От меня? – спросил он.
– Нет, – ответил я.
– Это хорошо. – Он снова закрыл глаза.
Время шло, я был уверен, что он заснул. Но он вдруг сказал:
– От тебя. Она хочет дитя от тебя.
Мое молчание и было ответом. Он уселся, покрывало сползло с груди.
– У нее будет ребенок? – спросил он.
Я никогда раньше не слышал, чтоб он говорил так напряженно.
– Нет, – ответил я.
Он впился взглядом в мои глаза, выискивая в них ответы.
– А ты хочешь? – спросил он.
У Ахилла на лице читалось, как ему нелегко. Ревность была для него странным, чуждым ему чувством. Ему было больно, но он не знал, как об этом сказать. Я вдруг понял, что жестоко было вообще заводить этот разговор.
– Нет, – ответил я. – Наверное, не хочу. Нет.
– Если хочешь, это можно устроить.
Каждое слово было взвешенным, он старался поступить по справедливости.
Я подумал о темноволосом ребенке. Подумал об Ахилле.
– Меня и сейчас все устраивает, – ответил я.
И при виде охватившего его облегчения мне стало так отрадно на душе.
Еще какое-то время все было довольно непривычно. Сама Брисеида меня бы избегала, но я, как и раньше, заходил за ней, и мы с ней, как и прежде, шли гулять. Мы сплетничали и разговаривали о врачевании. Она больше ничего не говорила о женах, а я старался больше ничего не говорить о детях. Я по-прежнему замечал нежность в ее взгляде.
И изо всех сил старался отвечать ей тем же.
Однажды, на девятом году войны, на помост взошла девушка. По ее щеке, будто пролитое вино, расползался синяк. В волосах трепетали обрывки ткани – ритуальных лент, означавших, что она прислужница бога. Дочь жреца, услышал я в толпе. Мы с Ахиллом переглянулись.
Даже сквозь ее ужас видно было, до чего она красива: огромные карие глаза на круглом лице, мягкие растрепанные каштановые кудри, тонкий стан. Под нашими взглядами ее глаза полнились слезами – темные озера, которые вскоре вышли из берегов, разлились по щекам, закапали с подбородка на землю. Слез она не утирала. Руки у нее были связаны за спиной.
Пока воины собирались вокруг помоста, она вскинула глаза к небу в безмолвной мольбе. Я ткнул Ахилла локтем, тот кивнул, но не успел он потребовать ее себе, как вперед шагнул Агамемнон. Он опустил руку на ее хрупкие, поникшие плечи.
– Это Хрисеида, – сказал он. – И ее я беру себе.
Затем он сдернул ее с помоста и потащил к себе в шатер. Жрец Калхант нахмурился и даже приоткрыл рот, будто собирался что-то возразить. Но затем передумал, и Одиссей закончил дележ добычи.
Не прошло и месяца, как появился отец девушки – пришел со стороны моря, держа в руке испестренный золотом жезл, увитый венками. Борода у него была длинная, по обычаю всех анатолийских жрецов, длинные волосы украшены обрывками лент – в пару жезлу. Его просторные, подпоясанные золотым и красным одежды раздувались от ветра и хлопали его по ногам. Шедшие за ним молчаливые младшие жрецы сгибались под тяжестью огромных деревянных сундуков. Однако он не примерял свой шаг к их медленному движению, а неутомимо шагал вперед.
