– Не мы заставляем вас ввязаться в это дело, монсеньор, – возражает Перамаль. – Само это дело заставляет вас ввязаться, как заставило и меня. Истинный Боже, я вовсе не поклонник легковесного и тупого мистицизма старых баб. Но кто объяснит нам, почему события приняли столь бурный оборот, ваше преосвященство? Дочь опустившихся родителей, верно. Невинное дитя, почти незнакомое с простейшими основами вероучения, никогда раньше не предававшееся пустым мечтаниям, это дитя видит перед собой прекрасную даму, которую поначалу вовсе не принимает за некое видение, а считает реальной женщиной из плоти и крови. Это дитя рассказывает о встрече сестре и подружке. Сестра пересказывает все это матери, подружка – одноклассницам. И из этой ничтожной болтовни детей и простолюдинок в течение нескольких дней возникает лавина за и против, прокатившаяся по всей Франции. Ваш собственный коллега, монсеньор, епископ города Монпелье, называет все это прекраснейшей современной поэмой…
– Мой коллега, епископ из Монпелье, – презрительно усмехается Бертран Север, – человек излишне сентиментальный…
– Но я, монсеньор, отнюдь не сентиментален, – заявляет Перамаль. – И тем не менее это непостижимое возвышение ничтожного ребенка приводит меня в состояние постоянного возбуждения. А вы теперь призвали на помощь людей, которые станут нас поучать: «Это перст Божий!» или наоборот: «Это не перст Божий!»
Епископ опускает уголки рта и поднимает брови.
– И среди этих призванных мною людей, – говорит он, – находится и лурдский декан со всеми его сомнениями…
Декан не может скрыть испуга. Охотнее всего он бы отказался от этой роли. Но это невозможно.
– Когда вы собираетесь созвать комиссию, монсеньор? – спрашивает он сдержанно.
– Покуда еще не знаю… Покуда рано… – сурово возражает епископ и ладонями охватывает свиток, словно показывая, что не даст его отнять.
– Однако распоряжение уже готово к напечатанию, – предупреждает декан.
Старик-епископ брюзгливо парирует:
– Распоряжение подождет. Под ним еще нет даты… Может быть, вы мне объясните, как должны работать члены комиссии – химики и геологи, – если вход в Грот запрещен?
– Ваше пастырское послание заставит отменить запрет, монсеньор, – невольно вырывается у Перамаля.
Епископ повышает голос почти до крика:
– Никого я не собираюсь заставлять! Я не намерен оказывать ни малейшего давления на светские власти. Пусть сперва император откроет Грот. После этого соберется комиссия. Не наоборот!
– Разве император оставил за собой право лично решить этот вопрос?
– Императору придется его решить, потому что другие – слабонервные – никогда не придут ни к какому решению. – И, немного помолчав, епископ добавляет голосом, приглушенным почти до шепота: – Тем самым я даю Даме самый последний шанс. Вы меня поняли, уважаемый декан?
– Нет, ваше преосвященство, не понял.
– Значит, придется пояснить. Я даю Даме шанс – либо победить императора, либо потерпеть от него поражение. Если она победит, комиссия примется за работу. Если потерпит поражение и Грот останется закрыт – значит она вовсе не Пресвятая Дева, и мы ее сбросим со счетов вкупе со всей комиссией…
Сказав это, монсеньор начинает зачитывать один за другим пункты Пастырского послания. Перамаль слышит имена достойнейших каноников, которым доверяется руководство комиссией, а также имена известных профессоров, на которых возлагается проведение научных исследований. После этого епископ дает понять, что аудиенция окончена. Но уже у дверей останавливает визитера вопросом:
– А что будет с самой Бернадеттой, уважаемый декан?
– Что вы хотите этим сказать, монсеньор? – вопросом на вопрос отвечает Перамаль, чтобы выиграть время.
– Что хотел сказать, то и сказал, четко и ясно! Как она сама представляет себе свое будущее? Ведь вы, уважаемый декан, по-видимому, ее покровитель и защитник. И вероятно, уже ее об этом спрашивали.
Перамаль отвечает, взвешивая каждое слово:
– Бернадетта – самое простодушное создание в мире. У нее совершенно нет честолюбия. Ее единственное желание – вернуться к той безымянной массе, из которой она вышла. Она хочет жить так, как живут все женщины ее сословия…
– Вполне понятное желание, – смеется епископ. – И вы, богослов, верите, что это идиллическое будущее действительно возможно – после всего, что произошло?
– Всей душой надеюсь и все же не верю, – наконец отвечает Перамаль, выражая своим ответом ту двойственность, с которой относится к Бернадетте и ее Даме. Епископ, опираясь на посох слоновой кости, выходит из-за письменного стола и подходит вплотную к декану:
– Дорогой мой, комиссия может вынести только три решения. Либо объявит: ты, Бернадетта Субиру, – маленькая обманщица и фиглярка, следовательно, твое место в исправительном доме. Либо же: ты, Бернадетта Субиру, – безумная, следовательно, твое место в сумасшедшем доме. А может и решить: Пресвятая Дева ниспослала тебе Благодать, Бернадетта. Твой источник творит чудеса. И мы передадим наше заключение в Римскую курию. Следовательно…
Мари Доминик Перамаль предпочитает в ответ промолчать.
