Жанна Абади тоже уезжает из Лурда. Она нашла себе место горничной в Бордо. Катрин Манго, некогда юная нимфа месье Лафита, стала теперь уже более зрелой нимфой в Тарбе. Многие соученицы Бернадетты и первые свидетельницы «явлений» рассеиваются по свету. Когда умирает старый слуга Филипп, Бернадетта высказывает желание пойти в служанки к мадам Милле. Декан Перамаль, с которым она поделилась своим намерением, возмущен до глубины души:
– Упаси Господь, эта стезя совсем не для тебя, Бернадетта!
– Но ведь я уже взрослая и все еще не помогаю родителям, а с этой работой я наверняка справлюсь…
– Неужели ты думаешь, что Дама избрала тебя на роль служанки? – качает головой Перамаль.
Бернадетта бросает на декана долгий взгляд из-под ресниц, скрывающий непонятную улыбку.
– Я была бы рада, если бы вы когда-нибудь захотели взять меня в служанки…
– Ты уже договорилась с мадам Милле, дитя мое? – спрашивает декан.
Бернадетта грустно глядит в одну точку.
– Да она меня и не возьмет, – говорит она. – Я слишком неуклюжа…
Еще до истечения четырехлетнего срока Перамаля вызывают в Тарб. Между ним и монсеньором происходит длинный разговор, на этот раз вновь в неуютной комнате с голыми стенами, служащей одновременно кабинетом и спальней. Дело происходит незадолго до Рождества. Возвратившись в Лурд, декан тут же посылает за Бернадеттой. Снег толстым слоем лежит на ветвях акаций и платанов в его саду. При порывах ветра ледяной холод пронизывает до костей. Это ледяное дыхание Пиренеев, грозное послание сверкающих белизной вершин Пик-дю-Миди и далекого демона Виньмаля. В кашо собачий холод. А в кабинете Перамаля приятное тепло. Деловито потрескивают в камине лиственничные поленья. Промерзшая до костей Бернадетта входит в комнату. На ней и зимой лишь белый капюле, хоть и не тот же, что несколько лет назад.
– Ты стала взрослая, Бернадетта, – встречает ее декан. – Теперь тебе уже не скажешь: малышка. Но ты разрешишь мне, старому злому кюре, по-прежнему обращаться к тебе на «ты»…
Он пододвигает для нее кресло поближе к камину и наливает две рюмки можжевеловой водки. Потом садится напротив.
– Выслушай меня, дорогая, – начинает он. – Ты, вероятно, уже знаешь, что работа епископской комиссии почти завершена. После Нового года все будет передано в руки его преосвященства. Кстати, ты имеешь какое-то представление о деятельности этой комиссии, Бернадетта?
– О да, месье декан, – отвечает она, как на уроке. – Эти господа обследуют и расспрашивают всех исцеленных.
– Верно, они это делают. И ты полагаешь, что этим задачи комиссии исчерпываются?
– Ей приходится трудно, – уклоняется она от прямого ответа. – Появляются все новые и новые исцелившиеся…
Перамаль деловито ковыряется в трубке.
– А ты, дитя мое, как ты ко всему этому относишься? – спрашивает он. – Разве ты думаешь, что твой случай не относится к работе комиссии?
– Но я же ответила на все их вопросы, – испуганно возражает девочка. – И надеюсь больше не иметь с ними дела.
– О Бернадетта, – вздыхает Перамаль, – не делай вид, будто ты ничего не понимаешь! Твоя головка очень логично мыслит, лучше, чем у большинства женщин. Дама избрала тебя одну из всех детей. Дама повелела тебе открыть выход источнику. Источник оказался целительным, чудотворным и день за днем исцеляет людей. Дама говорила с тобой. Она доверила тебе некие тайны. Даже назвала тебе свое имя. Ты повторила ее слова перед комиссией и поклялась всеми святыми в правдивости своих показаний. Ты главное лицо событий, небывалых в наш век. И ты думаешь, все это в обычном порядке вещей и ты имеешь право сказать: я свое сделала, и теперь дайте мне жить спокойно.
– Но я в самом деле свое сделала! – восклицает Бернадетта, у которой кровь отхлынула от лица.
Декан поднимает указательный палец:
