Настоятельница, обычно воплощенное спокойствие, на сей раз глубоко взволнована. Фонарь, который она держит в руке, бросает отблески на ее дряблое лицо с резко выступающими скулами:
– Доктор Сен-Сир потерял всякую надежду, ваше преосвященство, – отвечает она. – Какое тяжкое испытание, Пресвятая Богоматерь!
– И что же вы предприняли? – спрашивает епископ, нахмурив брови.
– Час назад Мария Бернарда должна была причаститься. Но сделать это не удалось, так как ее все время рвало. Потом ей принесли Святые Дары, монсеньор.
– А больная в сознании, мать Энбер?
– Она очень слаба, монсеньор, но в полном сознании.
Епископ, хорошо ориентирующийся в здании монастыря, входит в приемную для посетителей, настоятельница следует за ним. Он сбрасывает плащ и садится на стул, чтобы отдышаться.
– Как же могло такое случиться, боже мой? – спрашивает он. – Разве здесь не заботились как следует о ее здоровье?
Настоятельница возражает, скрестив на груди руки:
– Мы возложили на послушницу – с согласия вашей милости – работу на кухне. По совету доктора Сен-Сира ее уже в первую неделю освободили от всех тяжелых работ. Однако мы знаем, что трудиться на кухне доставляет этой послушнице большое удовлетворение…
Епископ бросает на настоятельницу сомневающийся взгляд.
– А не перестарались ли тут, перегрузив ее в духовном или душевном отношении? – допытывается монсеньор.
Мать Энбер сухо возражает:
– Я распорядилась, чтобы мать Возу взяла эту послушницу на свое попечение и проявила к ней максимум добросовестности и заботы.
– Как мне уже стало известно из различных источников, – говорит епископ, – час отдыха у ваших послушниц, по-видимому, проходит весьма своеобразно…
Настоятельница так поджимает губы, что рот превращается в щелку. Отвечая, она низко склоняет голову:
– Мнение нашей наставницы послушниц таково, что игры на свежем воздухе являются наилучшим противоядием против уныния, временами наступающего у юных созданий. Доктор Сен-Сир также настаивал, чтобы Марию Бернарду привлекали к участию в этих по-детски невинных играх…
Епископ Форкад испускает глубокий вздох:
– Я вне себя, дорогая моя, поистине вне себя! Летом вам вверяют Бернадетту Субиру, и не успевает год кончиться, как… На Бернадетту Субиру взирает весь мир. Представьте себе, к каким последствиям приведет эта внезапная смерть. Чего только не наговорят, чего не напишут, боже милостивый! И какие жуткие подозрения она вызовет! Монсеньор Лоранс, мой коллега в Тарбе, старец честнейшей души и достойный всяческого восхищения…
Монсеньор Форкад предпочитает не заканчивать эту фразу. Вместо этого он требует, чтобы его немедленно провели в комнату умирающей. Она лежит в довольно большом помещении, как бы больничной палате при монастыре, лежит неподвижно на высоко взбитых подушках. Лицо ее страшно осунулось после тяжелого кровотечения и рвоты, длившейся несколько часов. Глаза блестят и выражают характерную для нее величественную апатию. Но дыхание у нее такое учащенное и хриплое, что можно подумать, будто агония уже началась. Доктор Сен-Сир следит за пульсом. Монастырский священник Февр шепчет отходную молитву, ему вторят несколько коленопреклоненных монахинь. Наставница послушниц тоже здесь – стоит выпрямившись и застыв как статуя, с молитвенно сложенными ладонями. Лицо Марии Терезы странно зеленоватого цвета. Ее глубоко посаженные глаза устремлены на Бернадетту и выражают прямо-таки невыносимое напряжение. Монсеньор Форкад подходит к кровати и ласково кладет свою пухлую ладонь на руку больной.
– Вы сможете понять то, что я скажу, дочь моя? – спрашивает он.
Бернадетта кивает.
– Не хотите ли поверить мне, вашему епископу, какое-то желание?
Бернадетта тихонько качает головой.
– В силах ли вы говорить?
Бернадетта опять качает головой.
Форкад опускается на колени и читает молитву. Потом, глубоко взволнованный, поднимается и просит настоятельницу предоставить ему келью на эту ночь. Идя по коридору за матерью Энбер, он слышит за собой громкий стук грубых башмаков. Это наставница послушниц.
– Ваше преосвященство! – начинает Мария Тереза срывающимся голосом. – Не прогневается ли на нас Пресвятая Дева, если ее избранница предстанет перед ней, не приняв монашеского обета?
– Вы так думаете? – довольно кисло отвечает ей вопросом на вопрос епископ, сразу проникшийся смутной неприязнью к этой монахине. – А вы лично хотели бы, чтобы умирающая приняла постриг?
– Я бы очень этого хотела, монсеньор, – взволнованно выпаливает та одним духом.
Епископ Форкад – человек умный, и его очень беспокоит, как отнесется ко всему этому честный и достойный всяческого восхищения старец из Тарба. Послушница – это ни рыба ни мясо. Может быть, удастся как-то смягчить удар, если по всем правилам принять Бернадетту в Христовы невесты, которые монашеским обетом заслужили преимущественное право предстать перед Господом.
– Епископ вправе принимать монашеский обет у умирающих. Мне уже приходилось это делать.
Все возвращаются к постели Марии Бернарды, состояние которой не изменилось, монсеньор Форкад склоняется над ней и говорит ласковым голосом:
