Бернадетта ровным голосом дает пояснения гостям, показывая достопримечательности монастыря, как это обычно делается по воскресеньям, когда сюда наезжают посетители. В Лурде уже прослышали о ее вышивках. И Антуанетта Пере, сама искусная вышивальщица, настаивает, чтобы ей непременно их показали. После долгих упрашиваний Бернадетта с явной неохотой раскладывает несколько вышивок на столе в ризнице.
– Пресвятая Дева! – восклицает Пере вне себя от изумления. – Чего вы только не умеете! Вы вышили это по образцам?
– О нет, мадемуазель Пере, – равнодушно возражает Бернадетта. – У меня нет никаких образцов.
– Значит, все эти удивительные птицы, цветы, животные и орнаменты рождаются в вашей голове?
– Да, мадемуазель, в моей собственной голове.
– Я всегда знала, что в вашей головке таится много всего, – кивает кособокая портниха, не упускающая случая заявить всем и каждому, что именно ей принадлежит честь открытия необыкновенной одаренности лурдской чудотворицы.
– Видите, мадемуазель, а мне и до сих пор неясно, что таится в этой головке, – шутливо вмешивается в разговор мать Возу, в этот момент появившаяся в дверях церкви.
– А какая работа! – продолжает восхищаться Пере. – Какая изумительная работа! Кажется, вам все дается легко, за что бы вы ни взялись. Все у вас получается лучше некуда!
– О нет, мне это стоило большого труда, мадемуазель Пере, – защищается Бернадетта.
А секретарь Курреж, верный ученик своего патрона, только покачивает головой.
– Если бы выложить на продажу несколько этих вещиц в одном из наших больших магазинов для рождественских подарков, на каждой можно было бы заработать сотни франков…
– О нет, – быстро возражает Бернадетта, – это сделано только для нашей общины. – И поспешно сворачивает свои вышивки.
Потом она провела Марию и тетушек в келью. Четыре женщины, в том числе неуклюжая Бернарда Кастеро, заполняют каморку так, что даже стоять тесно.
– Здесь ты и живешь, дитя мое? – спрашивает тетя Бернарда.
– Да, здесь и живу, тетя, то есть здесь я молюсь, думаю или сплю…
– По тебе и видно, что ты больше молишься и думаешь, чем ешь, милое мое дитя, – изрекает семейный оракул, не так легко отказывающийся от былого превосходства над племянницей, как другие.
– Мы здесь в монастыре очень хорошо питаемся, – уверяет Бернадетта. – И еда очень вкусная…
Но тетушка отнюдь не склонна верить этому заявлению. Она качает головой:
– Тебе нужно лучше питаться, дитя мое. Я поговорю с настоятельницей. Я имею право: как-никак я твоя крестная и теперь тебе вместо матери. Побереги себя, малышка. Хотя у нас в семье Кастеро все здоровяки и твоя мать просто печальное исключение. Но вот о семье твоего отца я невысокого мнения…
Бернадетта прижимает к себе сестру, которая заметно округлилась за эти годы и все время робко жмется в сторонке.
– А от тебя я еще ни словечка не слышала, дорогая моя сестренка…
– Да мне и рассказывать-то почти нечего, Бернадетта. Я простая крестьянка, этим все сказано…
– Отец говорит, что ты счастлива, что у тебя дети…
– Счастлива! – прыскает в кулак Мария. – Коли хватает на жизнь, и урожай неплох, и все здоровы, и нет никаких особых бед – считай, что счастлива. Дети у меня и правда есть, целых трое, да вот и четвертый уже на подходе…
– И ты все же приехала ко мне, несмотря ни на что, дорогая моя сестренка…
– Крестьянки работают вплоть до девятого месяца, а то и позже. Я все могу вынести, у меня кожа дубленая. Зато и поездка была что надо! И с тобой наконец повидалась. А вообще-то, я не всегда такая бочка.
– О, ты прекрасно выглядишь, сестренка! – восклицает Бернадетта, оглядывая располневшую фигуру сестры и ее красные узловатые руки. Ее собственные руки давно уже не похожи на прежние, натруженные тяжелой работой, они у нее бледные и худые. То ли дело сестра – кровь с молоком; когда-то они спали в одной постели, и после известных событий в Гроте сестра внушала ей некоторое отвращение… Внезапно Мария с обычной для беременных женщин бесцеремонностью хватает хрупкую руку Бернадетты и прижимает ее к своему животу.
– Чувствуешь, как оно там шевелится?
Бернадетта ощущает тепло сестриного тела под юбкой. Чувствует и легкие толчки, от которых ее пробирает какая-то странная дрожь. Она быстро отдергивает руку.
Отъезд гостей назначен на утро следующего дня. Настоятельница предлагает Бернадетте проводить родных и друзей на станцию. И дает ей в провожатые одну из монахинь. Всем приходится долго стоять на перроне и произносить пустые и мучительные для всех прощальные слова. Но все делают вид, будто прощаются ненадолго.
– Мы еще приедем к тебе, Бернадетта… И даже очень скоро приедем, дорогое мое дитя… А ты не могла бы устроить так, чтобы тебя послали когда-нибудь в Лурд? Ведь там у нас много ваших монахинь…
– О, может быть, меня тоже пошлют в Лурд… Во всяком случае, мы скоро увидимся – с папой, с Марией, тут или там…
