Я взял книгу, оценивая ее вес в своей ладони, шелковистые на ощупь страницы. На обложке были вытеснены золотые буквы – Кэтлин Райт – прабабушка Моисея, в честь которой назвали его дочь. Судя по всему, Моисей читал ее Библию. Меня это удивило, но он явно потратил время, чтобы найти ту часть писания, которую хотел показать мне. Я вернулся к нужной странице и прочел подчеркнутый абзац.
Моисей подчеркнул ту часть, где Давид побежал навстречу Голиафу. Пчелка-работяга, этот Давид. Похоже, он тоже наслаждался битвами. Я вздохнул и закрыл книгу. Не особо она меня вдохновила. Я понял, чего добивался Моисей, но в глубине души я испытывал сомнения и очень хотел бы, чтобы он просто меня выслушал. Моисей любил видеть, а не слушать, но мог бы и снизойти до этого хоть раз.
За моим окном раздавались голоса Генри и Джорджии. Окна выходили на круглый загон, в котором Джорджия неторопливо выгуливала Сакетта. Довольный Генри сидел у коня на спине и болтал без умолку, словно это его любимое занятие, а не то, с чем у него обычно возникают проблемы. Джорджия настоящий профессионал своего дела, и я восхищался этим маленьким чудом, – что Генри здесь и пользуется благами моей дружбы с Джорджией и Моисеем. Хоть один плюс. Я не все испортил. Все не так плохо.
Но в основном все было плохо. Включая мой запах. Мне нужно было как можно скорее принять душ. Вдобавок к кровати Моисей установил большую раковину и туалет над своим рабочим местом, но не душ. Ради него мне придется выйти из своей конуры, и откладывать это нельзя.
Проскользнув в дом через гараж, я остановился и прислушался. Наверху кто-то был – Моисей, судя по топоту, – но первый этаж пустовал. Гостевая ванная примыкала к комнате, в которой спала Милли, но ее кровать была аккуратно заправлена, а сама она куда-то ушла. Выдохнув с облегчением, я запер дверь ванной и начал мыться.
Но когда я вышел, Милли уже поджидала меня, чинно сидя на кровати и сложив руки на коленях.
– Хорошо пахнешь, Давид, – улыбнулась она, и эти слова натолкнули меня на воспоминание.
Милли протянула мне руку, как в вечер нашего знакомства, и ждала, пока я пожму ее.
– Привет. Я Амелия. И я слепая.
Я не мог ей отказать и, взяв ее руку, сказал свою реплику:
– Привет. Я Давид. И я не слепой.
Я не отпускал ее ладонь, а Милли не отстранялась. Я погладил пальцем ее шелковую кожу, не сводя глаз с наших рук. Господи, как же я ее люблю! Мне хотелось запереть дверь, толкнуть Милли на кровать и просто забыть обо всем. Хотя бы временно. Как же я этого хотел…
– Теперь, когда мы снова представились друг другу, возможно, ты согласишься со мной поговорить, – предложила она.
– Я не хочу говорить, Милли, – прошептал я.
Она наклонила голову вбок, услышав страсть в моем голосе. Оду. Чертову оду, которая по-прежнему звучала между нами, как песня на беспрерывном повторе.
Милли медленно встала и прижалась ко мне телом. Я почувствовал ее дыхание на своей шее, легкую трель мелодии, которую не мог выкинуть из своей головы, из своего сердца. Я поднял руку к ее лицу и приподнял его за подбородок, пока губы Милли не оказались в сантиметре от моих. А затем поцеловал ее. Легонько. Нежно. Отчаянно пытаясь не превратить нашу песнь в симфонию, оду с барабанной оркестровой аранжировкой.
Милли ответила тем же, но не попыталась увеличить темп. Наши губы соприкасались и сливались друг с другом, отдаляясь лишь для того, чтобы повторить все сначала. Когда я приоткрыл ее губы и вкусил влажную сладость ее рта, мне потребовались все силы, чтобы не застонать. А затем мы упали на кровать – ее бедра в моих руках, моя рубашка в ее кулаках, – и поцелуй достиг неминуемого, хоть и неожиданного, крещендо.
Тогда Милли меня оттолкнула.
– Давид, перестань, – прошептала она, когда я продолжил тянуться к ее губам.
Я прижался к ней лбом, чтобы обуздать себя, и подавил ругань от боли – кожа по-прежнему была еще слишком нежной. Милли взяла мое лицо в руки и провела по нему пальцами, словно пыталась прочесть мои эмоции.
