Антон, по-видимому, ее не понял. Он тупо посмотрел на нее и закрыл за собой дверь.
В эту ночь Альвина не сомкнула глаз. Она решила завтра же написать столяру. Пусть приезжает к ней в Борн, если хочет, — почему же нет?
Антон не вернулся домой ни в эту ночь, ни в следующую. Но на третий день в шесть часов утра он неожиданно появился в домике Бабетты. Вид у него был измученный и жалкий, на лбу красовался глубокий шрам. Бог знает что с ним опять случилось! К его одежде пристала хвоя — по-видимому он ночевал в лесу. Бабетта приняла его весьма сдержанно.
— Послушай, Бабетта, — заговорил он с удивительным спокойствием. — Я хочу тебе кое-что рассказать, я не могу этого вынести, потому что ты — женщина, которую я уважаю. Да, ты одна из немногих женщин, которых я действительно уважаю. Ты назвала меня убийцей.
Неужели она так его назвала? Неужели?
— Я этого, наверное, не говорила, Антон, ты, должно быть, ослышался. Но боже мой, что это у тебя за шрам на лбу?
Антон покачал головой.
— Оставь шрам в покое, Бабетта, это не беда. Я налетел на дерево.
Нет, он вовсе не ослышался. Но так как он ее уважает, он и взывает к ее чувству справедливости. Поэтому он и пришел. «Убийца»! Пусть она рассудит, иначе он не успокоится.
— Слушай же, Бабетта!
Солдат уезжает на фронт, как только начинается война, в первые же дни, но перед отъездом он женится на девушке, которая ему нравится. Любовь ведь не позор. Ровно через двадцать месяцев он приходит в первый раз на побывку. Вот его жена, — а это что? Ребенок? Ребенок, а она ни слова не писала ему об этом? «Я хотела сделать тебе сюрприз», — говорит жена и бледнеет как снег; он рассматривает ребенка — ему не больше двух месяцев. Тут входит в комнату старуха. Солдат спрашивает старуху: «Сколько месяцев ребенку, мать?» Но старуха отвечает: «Отдохни сначала, поешь и выпей, потом будем разговаривать». Тогда солдат берет в углу свою винтовку и уходит. Наутро он справляется в управе: ребенку ровно шесть недель. У солдата десять дней отпуска, но через четыре дня он уже снова на фронте.
— Рассуди теперь, Бабетта, убийца я или нет?
Бабетта была страшно смущена рассказом Антона. Она прикинула: двадцать месяцев и шесть недель — нет, конечно не получается!
— Ах ты господи милостивый! — вздохнула она. — Не к чему и высчитывать. Есть на свете и дурные женщины, не только дурные мужчины, я знаю, — бесчестные женщины, без всякого стыда, настоящие шлюхи; кому ты рассказываешь? Неужели я сказала: «убийца», Антон? Нет, ты ослышался! Выпей стаканчик моей черничной настойки, тебе станет легче. Господь да смилостивится над этими бесстыжими женщинами! Ах, какой шрам, ты же мог расшибиться насмерть!
Антон кивнул.
— Даже сук сломался! — сказал он.
У него к ней просьба: все, что он ей рассказал, он доверил только ей; никто не должен этого знать. В конце концов опозорен-то ведь он сам, — Зачем же ему трубить об этом по всему свету?
Бабетта молчала, хотя ей вовсе не легко было молчать. Но когда она заметила, что Альвина не здоровается с Антоном и презрительно о нем отзывается, она все же сочла нужным намекнуть Альвине, что Антон ей кое-что рассказал, и теперь она совершенно изменила свое мнение о нем. Больше она ничего не может сказать. Во всем виновата жена, — больше она ничего не может сказать. А ребенок вовсе не сын Антона. Больше она» право же, ничего сказать не может.
Каждый день толстяк Бенно с сигарой во рту стоял на крыльце своего магазина. Теперь уже нельзя себе даже представить рыночную площадь Хельзее без Бенно; скоро он станет неотъемлемой достопримечательностью города. Издали он, право же, походил на надутую рекламную фигуру резиновой фабрики.
Рекламная фигура раскланивалась, улыбалась, пускала дым, порой спускалась с крыльца, проходила мимо окон магазина Шпангенберга и наконец в восхищении останавливалась перед витриной «Вероника. Моды»: изящное дамское белье, тонкие, как паутина, носовые платки, сказочные купальные костюмы.
За тюлевыми занавесками сидела Вероника и вышивала своими изящными пальчиками. Иногда она вставала, так что Бенно видел ее голову, и отвечала улыбкой на его низкий поклон. Улыбалась она, правда, несколько рассеянно, но все же довольно приветливо. Ах, теперь дело уже не казалось Бенно таким безнадежным, как раньше, — раньше Вероника едва его замечала. Как чудесно было сознавать, что Вероника так близко от него, в каких-нибудь двадцати шагах от его крыльца, — дама с самыми красивыми в Хельзее ножками и окрашенными в красный цвет ногтями, единственная настоящая дама во всем городе!
Вероника с большим вкусом обставила свою маленькую квартирку и устроила по случаю новоселья интимный ужин. Она пригласила Долли и Ганса и предложила Бенно тоже заглянуть, если он хочет. О да, он с удовольствием придет! Они приятно провели вечер, и Бенно спросил, можно ли ему устроить ответный ужин. Он прислал кое-что вкусное, сигареты, ликеры и вино. Но когда он пришел к восьми часам, то застал Веронику одну. Долли сообщила в последнюю минуту, что не придет, ей нездоровилось, — а Генсхен не хотел приходить без Долли.
