После Нового года Антон отлучился. Он отправился к своему шурину, в сутках езды от Борна. Когда он вернулся, его рюкзак был набит до отказа, а по бокам болтались два мешка, в которых что-то шевелилось.
— Что у тебя в мешках, Антон? — взволнованно завизжала Бабетта.
Всем не терпелось узнать, что привез Антон. В одном мешке оказались три курицы.
— Вот эта белая, по словам моей сестры, — наседка, какой не сыщешь! — заявил Антон.
Бабетта всплеснула от радости руками. Из другого мешка, в котором что-то судорожно билось, Антон извлек пару кроликов.
— Мясо! — торжествующе крикнул он и поднял трепещущих зверьков за уши в воздух. — Мясо!
В следующие дни он занимался устройством удобного помещения для кроликов и их будущего потомства; а заодно и для кур, уток и гусей, которых Бабетта собиралась развести весной. Нужно, чтобы все было в порядке, когда понадобится.
Наступили жестокие холода. Дул ледяной восточный ветер, и казалось, ему особенно полюбился ветхий сарай на горе. Ветер колол тонкими ледяными иголками сквозь мельчайшие щели. Пришлось завалить стену снаружи тростником. Стало лучше, но ветер переменил направление: он несся с юго-востока и дул в дверь сарая. У них коченели ноги. Дверца печки раскалялась, от нее несло жаром и запахом нагретого железа, а на расстоянии одного метра от печки в ведре замерзала вода.
— Вот проклятие! — сердито ругался Антон. Он относился к ледяному ветру как к своему личному врагу. В сердцах он заколотил дверь сарая гвоздями — входить можно было через прежний выход из хлева. Антон замазал щели глиной. Стало лучше, и он торжествовал. Но торжествовал преждевременно: ветер снова переменил направление и дул теперь с севера, прямо с Северного полюса; он превратился в ураган, поднял крышу, и на них низвергся целый слой льда. Антон был сражен.
Они промерзали до костей, дрожали в своих убогих постелях. Иногда они просыпались с проклятьями, иногда вставали, чтобы не замерзнуть, и грелись, прижавшись к печке. По ночам бывало очень тихо вокруг, весь мир казался застывшим. Чего-то не хватало. Чего? А, ручей молчал! Уже не слышно было по ночам, как плещет ручей, — его сковало льдом.
У Германа было достаточно досуга для того, чтобы вновь и вновь все обдумать, а по вечерам он чертил планы. Чертил он мастерски, видно было, что он прошел хорошую школу. Первым делом он хотел вдвое расширить сарай, в котором они теперь мерзли, сделать из него нечто вроде амбара, потому что амбар был им особенно нужен. Балок для деревянной пристройки было достаточно, к тому же у них было больше двадцати тысяч старых кирпичей. Антон углубился в чертеж Германа, морщил лоб, ворчал что-то себе под нос и наконец одобрил его. Он замерил находившиеся в их распоряжении бревна, стоя на пронизывающем ветру; его грубые руки покрылись кровавыми трещинами. Он собирался, как только у него будет свободное время, заняться понемногу плотничьими работами. Рыжий, укутанный в одеяла и старые мешки, разумеется, брал на себя всю работу каменщика.
У этого Рыжего был такой вид, словно он не умел сосчитать до трех, на самом же. деле он был не так прост, как казался. Он был каменщиком — ну, этому-то он учился; в сельском хозяйстве, в уходе за скотом, надо сознаться, он не смыслил ничего, но зато, как он утверждал, в совершенстве знал садоводство.
— Черт возьми, где ты этому выучился?
Рыжий проворчал себе в бороду:
— Не все ли равно где?
О некоторых вещах он вообще не говорил. Еще до того, как выпал снег, он основательно осмотрел огород Бабетты, расположенный позади сгоревшего дома. Огород этот был совершенно заброшен, и в нем шелестели на ветру поблекшие кусты крапивы. «Через год вы его не узнаете», — вот и все, что сказал Рыжий. У него тоже были свои планы, хотя он не говорил о них ни слова. Но он уже сейчас сколачивал ящики для рассады.
У этого закоренелого хитреца был к тому же почерк как у гравера — такой почерк встречается только на визитных карточках. Писал он, правда, слишком медленно, вырисовывая каждую букву, но получалось настоящее чудо.
Уже несколько недель подряд Рыжий писал какое-то письмо. По воскресеньям он забивался куда-нибудь в уголок и усердно выписывал свои буковки, так что друзья уже начали подтрунивать над ним. Уж очень чудно это у него получалось.
— Ее зовут Эльзхен! — насмешливо заявил однажды вечером Ганс, тасуя карты. — «Дорогая Эльзхен!» Я случайно прочел.
Но что это стряслось с Рыжим? Он вдруг корчится, словно его ударили обухом по голове, закрывает глаза, лицо его, насколько можно разглядеть, мертвенно бледнеет.
— Рыжий!
Внезапно он вскакивает и, задыхаясь, бросается на Генсхена. Его короткие костистые руки судорожно сведены, на губах пена. Он не помнит себя от ярости.
— Я задушу тебя! — кричит он. — Я этого не потерплю, слышишь? Я этого не потерплю!
Никогда еще они не видели этого тихого человека в таком страшном волнении.
Герман оттаскивает его.
— Не хватало еще, чтобы вы полезли в драку! Что ты так распетушился?
— Распетушился? Я распетушился? — бормочет Рыжий, все еще вне себя от ярости.
