Когда Антиклея умерла, первой мыслью Пенелопы было превратить этот садик в продолжение длинных овощных грядок, тянувшихся с задворок дворца мимо колодца до самой внешней стены. Приходилось кормить множество ртов, даже несмотря на то, что мужчины покинули остров. Но ей потребовалось очень мало времени, чтобы понять всю значимость этого места, как поняла когда-то ее свекровь, оценить тот уголок в ее жизни, что никак не связан с урожаями и удобрениями, с избытком или недостатком воды на полях, с худобой козлов… Маленький уголок чистой роскоши, принадлежащий ей одной. Было в этом нечто беспечное – в конце концов, ей, как царице, следовало бы оставаться выше обычных человеческих желаний и чувств.
«Во имя неба! – воскликнула Урания, когда Пенелопа объяснила все это ей. – И кого же ты пытаешься обмануть, девочка?»
Никто другой не посмел бы обратиться подобным образом с подобными словами к Пенелопе, и в первое мгновение у той возникло желание отчитать старую служанку. Но она подавила его, прежде обдумав, и пришла к выводу, что, возможно, в этом конкретном вопросе Урания права.
Сейчас она идет по саду, полностью принадлежащему только ей, и с удивлением понимает, что внутри нее таится прежде не замеченный, неиссякаемый источник благодарности к этому тихому, темному месту, где можно побыть одной.
Хотя, получается, что не совсем одной. Потому что, шагая в благоухающую темноту, она слышит голос:
– Э-э-э…
Пенелопа замирает, моргая вглядывается в тени, укрывшие сад, пока глаза привыкают к тусклому свету луны. Темная фигура, шевельнувшись, разводит в знак извинения руками и снова говорит:
– Я, э-э-э… думал, что все уже спят.
Кенамон из Мемфиса, чужеземный воитель. Точно так же, как этот сад дает царице Итаки убежище днем, ночью он дарит покой и утешение этому воину. Само собой, он нашел его не сам. Даже несмотря на то, что он все время где-то бродит и что-то исследует, ему известно, что есть во дворце двери, которые нельзя открывать. Но как-то ночью, не так много лун назад, Пенелопа сказала ему: «Идем, я хочу показать тебе одно место».
И отвела его – в сопровождении Эос, конечно, в этот благоухающий оазис, полный покоя, вдали от любопытных глаз, а затем указала на деревянную скамью со словами: «Мне нравится бывать в этом месте. Здесь я размышляю. И ты можешь приходить сюда иногда».
«Иногда» имеет множество значений и ни одного конкретного. И все же ее предложение было сделано от души. Чувствуя себя в долгу перед ним, она хотела хоть как-то отплатить, и раз уж платой не могла стать искренняя привязанность, честная дружба или священный брак, предложила одну из немногих драгоценных для нее вещей.
«Идем, – сказала она тогда. – Присядь ненадолго. Расскажи мне о Египте. Расскажи о себе».
И сейчас в темноте двое растерянно смотрят друг на друга, а Эос спит наверху, оставив их в полном одиночестве.
– Прошу прощения… – начинает она, и в тот же момент он выпаливает:
– Что случилось?
Он тянется к ней, касаясь ладонями ее рук – его ладони на ее руках! Я смотрю ввысь, чтобы проверить, не наблюдает ли за ними кто-нибудь из богов или божественных созданий, и никого не замечаю. Если мой братец Арес на этих островах, он хорошо спрятался – а прятаться он не любит.
Медон хотел положить руку на ее руку, Эос хочется крепко обнять ее, даже Автоноя иногда думает, что нужно порой переплести пальцы в знак поддержки между сестрами – той невинной близости, что значит больше всяких слов. Ни один из них не сделал этого. А он делает без малейших сомнений – обычный человеческий жест, верный поступок, такой нужный сейчас, немного детский в своей простоте.
Она вздрагивает, но рук не отнимает.
– Что случилось? – повторяет он едва слышно, ведь ему тоже известно, что Итака – царство тайн.
– Ничего. Время пришло. Вот и все. Время пришло.
– Это из-за Телемаха? Он что-то сказал? Что-то увидел? Если он намерен сражаться, я присоединюсь к нему. Я буду сражаться за него. Я знаю, что никогда не смогу… Я знаю, что он никогда бы не позволил тебе снова выйти замуж – он не может тебе этого позволить, – но все же, если я могу помочь, я буду служить ему. Он знает об этом? Ты скажешь ему?
– Я… Я не…
Тут она отступает, качает головой, потирая руки в тех местах, где лежали его ладони, но все еще ощущая его тепло и чувствуя, как холодно ей теперь, без его пальцев на ее коже. Он, похоже, не видит, не понимает, шагает следом, чуть повышая голос, хоть и недостаточно, чтобы нарушить ночную тишину.
– Если эта затея с луком правда… Тогда у меня есть надежда. Но ты сама сказала, что мне никогда не быть царем, так что тогда ты задумала? Я сохраню секрет, ты знаешь, что сохраню, и все, о чем бы ты ни попросила, все, что бы тебе ни понадобилось, я исполню. Я все исполню для тебя, Пенелопа. Теперь-то ты это уже знаешь.
– Я… Я знаю. Конечно. Я знаю, но…
