– Калькутта завораживает, мистер Чаттерджи. Это слишком сложный город, чтобы составить за два дня хоть какое-то мнение. Нам должно быть совестно, что мы не сможем провести здесь больше времени, чтобы осмотреть все как следует.
– Вы дипломатичны, мистер Лузак. Вы имеете в виду, что находите Калькутту отвратительной. Она уже успела оскорбить ваши чувства, не так ли?
– «Отвратительна» – неверное слово, – сказал я. – Правда то, что бедность производит на меня ужасное впечатление.
– Ах да, бедность, – произнес Чаттерджи, улыбнувшись, словно это слово имело оттенок глубокой иронии. – Действительно, здесь много бедности. Много нищеты, по западным меркам. Это должно оскорблять американский разум, поскольку Америка неоднократно устремляла свою великую волю на искоренение бедности. Как это выразился ваш бывший президент Джонсон…, объявить войну бедности? Можно подумать, что ему было мало, войны во Вьетнаме.
– Война с бедностью – это еще одна проигранная нами война, – сказал я. – Америка по-прежнему имеет свою долю бедности.
Я поставил пустой стакан, и тут же рядом со мной появился слуга, чтобы подлить виски.
– Да-да, но мы говорим о Калькутте. Один наш неплохой поэт назвал Калькутту «полураздавленным тараканом». Еще один писатель сравнил город с престарелой, умирающей куртизанкой, окруженной кислородными баллонами и гниющими апельсиновыми корками. Вы согласны с этим, мистер Лузак?
– Я бы согласился с тем, что это очень сильные метафоры, мистер Чаттерджи.
– Ваш супруг всегда так осмотрителен, миссис Лузак? – поинтересовался Чаттерджи и с улыбкой посмотрел на нас поверх своего стакана. – Нет-нет, не беспокойтесь, что я могу обидеться. Я уже привык к американцам и к тому, как они реагируют на наш город. Их реакция сводится к двум вариантам: они считают Калькутту «экзотичной» и сосредотачиваются на своих туристических радостях или сразу же пугаются, испытывают омерзение и стремятся забыть то, что они видели и не поняли. Да-да, американская душа так же предсказуема, как и стерильная и уязвимая американская пищеварительная система при столкновении с Индией.
Я метнул взгляд в сторону миссис Чаттерджи, но она подбрасывала Викторию у себя на коленях и, казалось, не слышала заявлений мужа. В ту же секунду на меня посмотрела Амрита, и я воспринял это как предостережение. Я улыбнулся, чтобы продемонстрировать нежелание ввязываться в спор.
– Возможно, вы правы, – сказал я, – хотя я не взял бы на себя смелость утверждать, что понял «американскую душу» или «индийскую душу» – если таковые вообще существуют. Первые впечатления всегда поверхностны. Я это понимаю. Я давно восхищался индийской культурой, еще даже до встречи с Амритой, а она, конечно, поделилась со мной частицей этой красоты. Но могу признать, что Калькутта немного пугает. Есть, по-видимому, что-то уникальное…, уникальное и вызывающее беспокойство в городских проблемах Калькутты. Возможно, это только из-за ее масштабов. Друзья мне говорили, что Мехико при всей его красоте имеет те же проблемы.
Чаттерджи кивнул, улыбнулся, поставил стакан. Сложив ладони пальцами вверх, он посмотрел на меня взглядом учителя, который никак не может определить, стоит ли тратить на этого ученика время или нет.
– Вы немного путешествовали, мистер Лузак?
– В общем-то немного. Несколько лет назад я прошелся с рюкзаком по Европе. Некоторое время провел в Танжере.
– Но в Азии не бывали?
– Нет.
Чаттерджи опустил руки с таким видом, словно его точка зрения получила весомое подтверждение. Но урок еще не закончился. Он щелкнул пальцами, отдал распоряжение, и мгновение спустя слуга принес какую-то тонкую голубую книжку. Название я не смог разглядеть.
– Скажите, пожалуйста, мистер Лузак, является ли это описание Калькутты справедливым и обоснованным, – молвил Чаттерджи и начал читать вслух:
«…плотное скопление домов настолько ветхих, что того и гляди упадут, через которое, изгибаясь и виляя, проходят узенькие, кривые переулки. Здесь нет уединения, и кто бы ни отважился явиться в этот район, обнаружит на улицах, названных так и вежливости толпы праздношатающихся, разглядит сквозь частично застекленные комнаты, до отказа заполненные людьми…, застоявшиеся сточные канавы…, заваленные мусором темные проходы…, покрытые копотью стены и двери, сорванные с петель…, и повсюду кишат дети, облегчающиеся где им угодно».
Он остановился, закрыл книгу и поднял брови, изобразив вежливый вопрос.
Я не возражал против игры в прямолинейность, раз уж это доставляет удовольствие хозяину дома.
– Многое сходится, – сказал я.
– Да. – Чаттерджи улыбнулся и поднял в руке книгу. – Это, мистер Лузак, описание Лондона, сделанное современником в 1850 году. Надо принимать во внимание тот факт, что Индия только начинает свою Промышленную Революцию. Беспорядок и сумятица, которые вас так шокируют – нет-нет, не отрицайте, – есть неизбежные побочные продукты такой революции. Вам повезло, мистер Лузак, что ваша культура уже давно миновала эту точку.
