— Нет, не Айлини: я бы почувствовал. И о боге-Всеотце я слышал, — он поморщился с явным неудовольствием. — Элласийское божество, следовательно, не первостепенное, но все же могущественное.
Он пододвинулся к столу и налил себе еще вина:
— Я поговорю с ним.
Тот, кто назвался Лахлэном, теперь обходил зал, собирая плату — монетами или вином: арфа в одной руке, чаша — в другой. Отблески света играли на серебряных звеньях цепи и обруче, охватывающем голову. Он был молод — примерно одних со мной лет — и высок, но уже в кости и несколько меньше меня ростом, хотя не казался хрупким, а во всей его фигуре чувствовалась сила — неявная, но и немалая.
Наш стол был последним, к которому он подошел: я ждал этого, пододвинул ему кувшин с вином — дескать, угощайся, коли хочешь, — и ногой пихнул к нему стул.
— Садись. Отведай вина. И возьми, — я вытащил из пояса потертую золотую монету с грубым рисунком. Полновесное золото — вряд ли кто-нибудь по нынешним временам обратил бы внимание на варварскую чеканку. Я подтолкнул монету пальцем по столу — она скользнула вдоль лезвия ножа.
Арфист улыбнулся, кивнул и присел на табурет. Густо-синий цвет его одежды удивительно подходил к цвету глаз, а волосы в неярком свете казались темными и тусклыми — словно солнце никогда не касалось их, чтобы подарить им золотистый или рыжеватый отблеск. Я подумал, что он, вероятно, красит волосы, и усмехнулся про себя.
Он налил себе вина в ту чашу, которую держал в руке — серебряную, искусной работы, хотя и слегка потемневшую от времени. Видно, здесь ее приберегали именно для таких гостей, а потому пользовались редко. Вряд ли она — его собственная.
— Золото Степей, — заметил он, подняв монету.
— Мне нечасто доводится получать такую плату. Он поднял глаза от монеты на мое лицо:
— Мое нехитрое искусство не стоит, думается мне, таких денег: заберите это назад, — он положил монету обратно.
Оскорбление, хотя и неявное, было тщательно продумано и безупречно вежливо высказано. Непонятно, преследовало ли оно какую-либо определенную цель, но меня задело. Может, это просто любопытный, подцепивший рыбину не по себе? — или какой-нибудь принц в изгнании?..
— Можешь взять себе или оставить — воля твоя, — я взялся за кружку. — Мы я и мой спутник — вернулись с войны Кэйлдон и Степей — живыми и здоровыми вернулись, видишь ли — а потому мы щедры.
Я говорил на элласийском, но с явным акцентом Кэйлдон. Арфист — Лахлэн налил себе вина в чашу.
— Понравился ли вам мой дар? — осведомился он. Я уставился на него поверх кружки с туповатым видом:
— А что, должен был? Он улыбнулся:
— Песня арфы ни к чему не принуждает: я просто разделил свой дар — дар Лодхи — с теми, кто слушал меня, а уж они вольны были делать с ним, что угодно.
Воспоминания принадлежали вам, не мне: как я мог указывать, что видеть каждому из вас? — перевел взгляд на Финна, словно ждал ответа от него.
Финн, казалось, не обратил на это ни малейшего внимания. Он спокойно восседал на своем табурете, и похоже было, что абсолютно расслабился — хотя Такой вот «расслабившийся» Чэйсули способен отреагировать на любое происшествие быстрее, чем любой человек настороже. Длинные пальцы Изменяющегося лениво крутили опустевшую кружку, глаза были полуприкрыты, как у хищной птицы, но даже из-под век посверкивала яркая звериная желтизна радужки.
— Кэйлдон — арфист продолжил разговор так, условно понял, что не вытянет из Финна ни слова. — Ты говоришь, вы сражались на стороне Кэйлдон, но сами вы не кэйлдонцы. Я узнаю Чэйсули с первого взгляда, — он улыбнулся и взглянул на меня. — А что до тебя, господин — ты говоришь на правильном элласийском, хотя и недостаточно правильном. Горло у тебя к этому не приспособлено. Но ты и не из Кэйлдон, я достаточно повидал тамошнего народа… — глаза его сузились. Солинда либо Хомейна. А для Фейлиа в тебе не хватает живости.
— Мы наемники, — отчетливо сказал я. Это было правдой — по крайней мере, когда-то. — Мы ищем не тронов, а службы.
Лахлэн снова взглянул на меня. Вид у меня сейчас был не слишком цивилизованный: густая борода, отросшие волосы, выгоревшие на солнце, неровными прядями спадающие на плечи… Шнур наемника с красной лентой, который носил пять лет, я снял — что означало, что я свободный человек, и мой меч готов к услугам. В компании с Чэйсули я был весьма ценен, короли платили бы мне за службу золотом.
— Не тронов… — раздумчиво промолвил певец, его улыбка начинала меня раздражать. Он поднялся, забрал арфу и кубок и кивком поблагодарил за вино.
— Возьми плату, — повторил я, — она от чистого сердца.
— И от чистого сердца я отказываюсь от нее, — он покачал головой. — Вам золото нужно больше, чем мне. Мне не придется собирать армию.
Я громко расхохотался:
— Ты плохо понимаешь наемников, арфист. Мы не собираем армий, мы служим в них.
— Я сказал именно то, что хотел сказать, — лицо его было спокойно, почти торжественно, но глаза поглядывали на нас лукаво, он отвернулся и пошел прочь.
