Я бережно взял ее руки в свои — осторожно, так осторожно, внезапно испугавшись, что могу причинить им боль. Они были такими тонкими, такими хрупкими — рядом с ней я казался себе слишком большим, неповоротливым и неуклюжим.
— Госпожа, — хриплым дрожащим голосом проговорил я, — я виноват в том, что не пришел раньше — даже не послал весточки…
Она прикрыла мне рот рукой:
— Нет.
Тонкие руки коснулись моей бороды, зарылись в мои сальные и грязные волосы:
— Ты это специально сделал — или совсем отбился от рук и забыл, как я учила тебя следить за своей внешностью?
Я рассмеялся — глуховато и не слишком весело:
— Боюсь, госпожа моя, изгнание сделало из вашего сына совсем другого человека.
Морщинки у ее глаз — таких же голубых, как и мои собственные — стали резче и заметнее. Потом она отняла руки — и в это мгновение я понял, что она пытается сдержать свои чувства. В ее глазах читались гордость, радость, благодарность и осознание того, что ее сын больше не ребенок, что мальчик превратился во взрослого мужчину. Я знал, что для нее до седых волос останусь ребенком — но сейчас она словно бы признала мое право на свободу, на свою жизнь, именно таким признанием и была ее сдержанность.
Я поднялся, пошатнувшись от внезапно нахлынувшей слабости, она продолжала улыбаться:
— В тебе живет Фергус.
Я отошел к окну, пытаясь справиться с собой, и бесцельно уставился на солиндских стражников, вышагивающих по стене. Совладав со своими чувствами, я снова обернулся к матери:
— Ты знаешь, зачем я пришел? Она подняла голову — я невольно отметил, какой дряблой и морщинистой стала ее шея:
— Я была женой твоего отца тридцать пять лет. Я родила ему шестерых детей.
Боги избрали только двоих для жизни в этом мире — но я уверена, что эти двое в полной мере сознают, что значит принадлежать к королевскому Дому Хомейны, кажется, мать даже помолодела от гордости. — Конечно же, я знаю, зачем ты пришел.
— И каков же твой ответ? Это ее удивило:
— Там, где есть долг, таких вопросов не существует. Ты сам теперь Правящий Дом Хомейны, Кэриллон — что же тебе еще остается делать, как не отнять свой трон у Беллэма?
Ничего другого я и не ожидал — и все-таки было странно видеть в своей матери такую спокойную решимость, слышать от нее такие слова. Будь это мой отец — такая встреча была бы в порядке вещей, но отца у меня больше не было
— и вот теперь моя мать благословляла меня на войну.
Я отошел от окна:
— Ты поедешь со мной? Сейчас, теперь же?
— Нет, — улыбнулась она.
— Я все рассчитал, — с нетерпеливым жестом проговорил я. — Ты наденешь платье служанки с кухни и выйдешь из дворца вместе со мной. Это можно сделать.
Я сумел это сделать. Они ничего не заподозрят, — я коснулся своего перемазанного лица. — Надень засаленное платье, попытайся подражать манерам служанки… Ты будешь рисковать своей жизнью — но у тебя все получится.
— Нет, — снова ответила она. — Разве ты забыл о своей сестре?
— Торри в Хомейне-Мухаар, — мне показалось, этого ответа достаточно, я снова выглянул в окно. — Мне тяжелее пробраться в Хомейну-Мухаар, чем в Жуаенну, но как только мы выберемся отсюда, я займусь освобождением Торри.
— Нет, — в третий раз повторила мать. — Кэриллон, не сомневаюсь, что ты продумал все до мельчайших деталей — но я на такое не пойду. Турмилайн в опасности. Она — заложница Беллэма, и заложница именно на такой случай, ты думаешь, если мне удастся бежать, Беллэм ничего не предпримет?
Она сдвинула брови, в ее глазах я прочел страдание.
— Он очень скоро узнает все — узнает, что я бежала от его стражи. И за это покарает твою сестру.
Я стремительно пересек комнату и взял мать за плечи:
— Я не могу оставить тебя здесь! Или ты думаешь, что я смогу спокойно жить, зная, что ты здесь? Здесь — в запустении, в холоде, пробирающем до костей — в этом убожестве!.. Мама…
— Мне никто не причиняет вреда, — отчетливо проговорила она. — Меня не бьют. Кормят. Правда, содержат, как нищенку — ты сам это видишь, — она коснулась пальцами моих запястьев, скрытых кожаными браслетами. — Я знаю, чем ты рисковал, придя сюда. Если бы Турмилайн была в безопасности, я ушла бы с тобой. Но я не оставлю ее Беллэму, чтобы он вымещал на ней свою ярость.
— Значит, он все это сделал специально — на случай, если я вернусь!
Я давно должен было понять это — но то ли не мог, то ли не позволял себе.
— Раздели сокровище — обманешь воров, — я выругался — и тут же прикусил язык, сообразив, что моей матери не пристало слышать такие слова.
Она улыбнулась, но глаза ее по-прежнему были полны слез.
— Не могу. Ты понимаешь? Я думала, что ты мертв, а моя дочь пропала. Но ты здесь, живой и невредимый, и у меня снова появилась надежда. Теперь — иди и делай, что должно, но иди без меня, чтобы я не задерживала тебя, — она жестом заставила меня удержать готовые сорваться с губ возражения. — Ты видишь, какая я? Я буду тебе в тягость. А я вовсе не хочу этого — ведь тебе еще предстоит отвоевать свое королевство.
Я невесело рассмеялся:
