Песнь копья полностью

Дыхание Четвёртое, — Каверза Касхарумы, почиталось в прошлом не столько воинами, сколько убийцами и соглядатаями. Оно звалось в честь очень ядовитого дракона, который избегал долгих схваток, но нападал из темноты, из укрытий. Нанося удар, касхарума отступала в безопасность, чтобы дождаться, когда отравленный враг ослабнет и не сможет больше биться. Это Дыхание требовало многих побочных навыков, таких как полная неподвижность, знание ядов, владение коротким и метательным оружием.

Дыхание Пятое, Выпад Фуррана, было наречено в честь ночного дракона, который мог пасть с небес, схватить жертву когтями и исчезнуть с ней в одно мгновение. Этот стиль считался дуэльным, его мастера стремились к совершенству, — победе одним точным и стремительным выпадом.

Дыхание Шестое являлось предметом гордости лучших из лучших, единиц мастеров древнего Грогана, которые смогли освоить предыдущие пять и сочетать их в совершенном стиле ведения боя. Оно звалось Танцем Мэйри в честь восточного речного дракона, не имевшего настоящих крыльев, но обладавшего гибким змеиным телом. Мастер Дыхания Шестого каждый свой бой вёл иначе, полностью понимая врага и создавая подход именно для него. Это Дыхание требовало великой гибкости, несравненного таланта.

— Владение Семью Дыханиями и, как их продолжением, — боевыми стилями, не сделает вас ни всесокрушающими, ни неуязвимыми, но поможет выстоять там, где другие падут.

— А что про Седьмое? — Улва открыла один глаз.

— Зря сбиваешься с ритма, — поморщился Майрон.

— У меня голова кружится.

Он цокнул языком. Девчонка не любила долгих лекций, а названия и особенности Семи Дыханий уже давно знала наизусть, однако никогда не упускала возможности послушать именно про последнее, Седьмое. Кажется, оно особо соответствовало природной страсти Улвы к насилию.

— Дыхание Седьмое носит имя не вида драконов, а одного единственного, великого, легендарного дракона, на котором летал Сарос Гроган. Хаос Каэфидрагора. Никто из жрецов древней империи не владел этим стилем даже в золотой век, но в книгах писано, что сам первый Император-дракон был необорим с Дыханием Седьмым. Хаос Каэфидрагора не имеет никакой структуры, узнаваемых элементов других Дыханий, он — чистая ярость, воплощённая в насилии, непредсказуемый, неправильный, гротескный экстаз битвы. Безграничная агрессия.

Улва вспомнила события огненной ночи на берегах Ладосара, вспомнила ту битву и её исход. Майрон вызывал в ней сильнейшую неприязнь, но его силой орийка не могла не восхищаться.

Рив поднял взгляд на небо, сверил положение солнца со своим внутренним хронометром.

— Пока достаточно.

До усадьбы по обыкновению добирались бегом и теперь ученикам приходилось прилагать одинаково большие силы, чтобы угнаться за учителем. Майрон едва не летел над землёй, его плащ развевался крыльями.

Дома подростки поочерёдно искупались в холодной воде и вместе уселись за стол. Когда не приходилось соперничать они казались почти обычными людьми, Обадайя лучезарный и добродушный, умело скрывал грусть в своих ясных глазах; Улва была тяжела и скованна, однако близость Оби размягчала любую душу. Невзирая на их великую непохожесть, паренёк и девчонка привыкли друг к другу и даже поладили.

Наступил час отдыха, а после Обадайя с Майроном закрылись в библиотеке, где юный волшебник конспектировал лекции в свой гримуар, вычитывал нужные фрагменты из других книг и пытался явить практические приёмы, пока учитель раскуривал трубку.

Улва после отдыха обычно выходила во двор с мешком, полным разного затуплённого оружия. Сначала она доставала из него не что иное как деревянную куклу-марионетку тонкой работы, побитую временем, но ещё крепкую. Поднеся куклу к губам, северянка говорила тайное слово, которому её научил Обадайя, и отбрасывала игрушку в сторону. Пока она вооружалась, кукла непрестанно увеличивалась и вскоре, став восьмифутовым великаном, поднималась на ноги. Оби звал этого голема Дум-Думом, потому что Майрон создал его для тренировок.

— Вооружайся!

Дум-Дум, скрипя металлическими шарнирами, достал из мешка щит с мечом, крутанул их совсем как опытный рубака, и сразу же напал. Этот чурбан Улве очень даже нравился, он не прятался за щитом как за отцовской штаниной, жалости не знал, удары то и дело отбрасывали девушку, треск стоял на весь лес. Хирдквинне рычала, радостно гикала, рубила и чувствовала боль в левой руке каждый раз, когда на её щит падал тупой клинок. И даже то, что стеклянные глаза Дум-Дума были пустыми, не портило ей веселье.

Лаухальганда, подпрыгивавший возле колодца и выкрикивал ободрительные мявки, неясно, правда, было, за кого он болел.

* * *

Вечером духи-прислужники накрыли ужин.

— Сегодня я воздержусь от трапезы, — сообщил Майрон, попыхивая трубкой, — Отправляюсь в Нюттхаус. Хочешь что-нибудь передать матери?

— Да. У неё паршивый вкус на мужчин.

— Сказала та, что считала снеговика своим отцом.

Улва, сощурила глаза в гримасе тихой злобы.

— Оби, присмотри за домом.