Первый порыв чуть не повлёк её к двери чтобы задвинуть засов, но чародейка отбросила эту глупую мысль. Она подобралась к окну и выглянула сквозь плохо сомкнутые ставни. Глаза уже давно привыкли к темноте и хорошо видели без света, но увы, окно и входная дверь находились на разных сторонах здания. Довольно долго пленница стояла в тишине с прикрытыми глазами, чутко вслушиваясь в ночь, пока наконец не решила выйти из мерзкой комнатёнки.
Под ногами Тильнаваль пол хранил молчание, ступала она беззвучно и легко, а главное, — стремительно. Скользнула вниз по лестнице, прошлась среди столов, сунулась на кухню. Там было не чище, чем в остальных комнатах, какая гадость, и она ела ищу, приготовленную в этом свинарнике… люди… что же вы за твари… На кухне было много ножей, да только тот жестокий подлец, смастеривший перчатки, не оставил ей никакого шанса. Прислушиваясь, Тильнаваль улавливала дыхание содержателей трактира, их детей, храп лошадей через стенку в конюшне. Вот она уже скользнула к входной двери и замерла возле неё в нерешительности.
Не будь перчаток, Тильнаваль уже выпорхнула бы из этого гнезда убогости, а так… ночью, среди леса, без рук, одна. Какое странное получится самоубийство. Ей хотелось завыть от бессилия и безысходности, но чародейка была уж слишком стара для таких ребячеств. Оставалось только вернуться наверх, чтобы…
С улицы донеслись звуки, какие-то голоса, отдалённые возгласы. Пленница скользнула прочь, спряталась в самой густой тени и замерла, соединившись с ней. Звуки становились громче пока дверь не распахнулась и внутрь не ввалились две фигуры. Одна, то был Клеменс, волочила по земле другую. Охотник Церкви бросил вскрикнувшего человека на пол, закрыл дверь и стал строить баррикаду. Он хватал огромные тяжёлые столы и швырял, хватал скамьи, бочки.
— Всё это зря, — прохрипел человек с пола, пытаясь приподняться на локте.
Его лицо скрывала какая-то странная маски, походившая на мешок с грубыми прорезями, она изгибалась словно живая уродливая морда с перекошенным ртом, морщинами. Или это только казалось? Голос принадлежал Повэлю, который был ранен.
Снаружи трактира слышался топот и крики, кто-то ударился о входную дверь так, что она сорвалась бы с петель, кабы не сваленная мебель. Клеменс мигом оказался у окна, выбил стекло и выстрелил в толпу деревенских.
— Ещё раз попробуете и я выпотрошу его что жирного каплуна! — пообещал он.
Заслышав это, Повэль хрипло рассмеялся:
— Некого винить кроме самого себя, — говорил он, — у вас была возможность уйти живьём, святой отец… надо было зарубить вас сразу, но я, дурень, решил не заигрывать со слугами Инвестигации. Я хотел, чтобы вы убрались и навсегда забыли о Старых Глинках, но нет же, нет! Вам обязательно было рыскать в ночи, вынюхивать, высматривать…
— Такова моя природа, — спокойно говорил Клеменс, прочищая ствол шомполом, доставая из сумки патрон, — ведь я пёс, не иначе.
Он глянул сквозь тьму прямо на Тильнаваль и глаза пленителя вновь блеснули как у хищника в ночи.
— Что вы делали там? — спросил охотник.
— А вам было плохо видно, святой отец? Я ел!
— Это больше походило на какой-то мерзкий богопротивный ритуал.
— Что противно одному богу, — то угодно другому!
— Нет бога кроме Кузнеца, все иные — порождения Пекла.
Клеменс произнёс эту догму без религиозного жара, а в ответ услышал издевательский смех, от которого гул голосов на улице стал тише. Люди прислушивались.
— Человеческие кости я узнал, — продолжал охотник, — доводилось сталкиваться с каннибалами, но другие кости, чьи они?
— Вестимо чьи, — подался вперёд староста и тут же получил сапогом в грудь, закашлялся.
— Поедать нечистую плоть тварей ночи… — руки охотника замерли, он явно удивился самой мысли. — Такого ещё не встречал.
— Что ни сделаешь ради выживания!
— Вы прокляты пред ликом Господа-Кузнеца отныне, вы все.
— Ссал я этому богу в самый его лик, если хотите знать! — с остервенелой ненавистью прошипел Повэль.
Можно было ожидать мгновенного наказания за богохульство, но Клеменс не воспылал праведным гневом, только взвёл курок и прислушался к голосам снаружи. Люди окружали трактир. Староста тем временем продолжал:
— Где был этот бог, когда риденцы шагали по нашей земли с огнём и мечом?! Где он был, когда они отнимали у нас последние крохи еды и насиловали наших женщин?!
— Прискорбная судьба, но Церковь учит нас всегда быть готовыми к лишениям.
— Церковь учит нас платить десятину и быть покорным стадом рабов! Куда смотрел твой бог и твоя Церковь, когда мы доедали наших детей?! — прорычал старик, словно обвиняя чужака во всех бедах земных. — Вот так, одного за другим, мы их ели, когда отравленная кровью и трупами рыба всплыла кверху брюхом в реке! И друг друга тоже! Но не только… Мы с братом были охотниками, и голод гнал нас в леса, из которых риденцы выбили всё съестное. Но мы всё равно шли, мы ставили силки и рыли волчьи ямы!
— И в одну из них угодило чудовище? — предположил Клеменс.
